Она блистала на сцене самых престижных театров мира – «Ла Скала», «Метрополитен-опера», «Ковент-Гарден», «Венская опера». Её партнёрами были Паваротти, Доминго, Каррерас, голос сравнивали с голосом Марии Каллас, а актёрское мастерство – с незабвенной Гретой Гарбо. И каких только зрительских «титулов» она не удостоилась! Она и «самое горячее русское сопрано», и «самое эротичное сопрано мира», и «оперный секс-символ России».
«Оперой правит не музыка, а мафия…», «международный рынок превратился в бардак…», «Венская опера заросла сорняками…» Это тоже она, острая на оценку и не привыкшая к смиренной полуправде Казарновская. Чиновники её недолюбливают за прямоту, за независимость. Не случайно ведь «мировая оперная дива» на родине не является ни «народной», ни даже «заслуженной». Но народ не проведёшь, его искреннюю любовь Любовь принимает с благодарностью: «В Мексике в зрительный зал каким-то образом просочилась информация, что у моего сына день рождения. Выходим из театра, а нам салютуют петардами. Я испугалась. Думала, теракт. Андрюшу прижала к себе. А из петард сыпались на нас маленькие мягкие игрушки!»
Так или иначе, но нашумевший в своё время её отъезд из России был продиктован не политическими, а личными мотивами. Казарновская вышла замуж за австрийца – менеджера Роберта Росцика. У них родился сын. Певица давно вернулась в Россию. Живёт в Москве, при этом сохраняет за собой квартиру в Вене.
Кстати, очень красочно описала один из концертов «незаслуженной» Казарновской официозная «Парламентская газета»: «Космический полёт в третьей октаве на протяжении почти трёх часов концерта – это свидетельство не только вокального мастерства, но и великолепной физической формы голосового аппарата. Диапазон в четыре октавы – это для Книги рекордов Гиннесса».

– Любовь Юрьевна, не комплимента ради, но истины для: вы в прекрасной физической форме – стройны и энергичны. А ведь обычно оперные дивы имеют не совсем стандартные фигуры…
– Да, они толстенькие в своём большинстве. Знаете, я считаю, что это оскорбительно для публики – выходить в том виде, в котором ты ей не нравишься. Ты должен нравиться и себе, и зрителям. Тем более, если поёшь репертуар молодых девушек, как это делаю я, – Саломею, Тоску... Им ведь по сюжету семнадцать-восемнадцать, а Саломее вообще пятнадцать лет. И там нужно выполнять сложнейший танец. Поэтому мне нужна хорошая физическая форма. И я этим занимаюсь достаточно серьёзно. В Нью-Йорке я приобщилась к бегу. И продолжаю им заниматься. А ещё упражняюсь на тренажёрах и правильно питаюсь.
– Что-то исключаете из «кухонного репертуара»?
– Ничего не исключаю. Я просто практикую раздельное питание: если мясо, то с салатом, рыбу – тоже с салатом, а не мясо с картошкой или мясо с макаронами.
– Знаю, что в Нью-Йорке вы жили по соседству с голливудскими звёздами. С Мишель Пфайфер, к примеру. Есть что-нибудь интересненькое такое рассказать?
– Нет, пожалуй, с ними я только бегала. И мы немножко в кафе сидели, общались после этого напряжённого бега в Центральном парке. Но они ведь довольно закрытые люди, впрочем, мы тоже, поэтому все после этого бега дальше бегут, каждый по своим делам. Чашка кофе – это пятнадцать минут разговора, максимум, что можно себе позволить. И за эти пятнадцать минут одна рассказывала, как она квартиру ремонтирует, другая – какую она мебель покупает. Такие разговоры, общие.
– Кто ремонтировал, кто покупал?
– Мишель Пфайфер ремонтировала квартиру, а Шер делала новый дом в Вестчестере. Это такой район около Нью-Йорка.
– Красноярск, конечно, не Нью-Йорк, но всё-таки…
– Я люблю ваш город, иначе я сюда не приехала бы уже в третий раз. И мне кажется, что у вас удивительно театральный город. Здесь очень театральная публика, прекрасно разбирающаяся в том, «что почём». И я счастлива, что пела на сцене такого замечательного, намоленного, старого театра, как ваш театр имени Пушкина. Я обожаю такие старые театры. Когда мне сегодня говорили: «У нас такой страшный пол. Может, нам его накрыть?», я ответила: «В Ла Скала ещё страшнее!»
– Чувствуется, что здесь у нас своеобразная аура?
– А как же! Как в церквях старых, так и в старых театрах. Витают духи замечательных людей, которые здесь выступали. Я в это свято верю.
– Кстати, у вас с духами что-нибудь такое было – таинственное, загадочное?
– Мистика в нашем деле встречается постоянно. Вряд ли я сейчас, с ходу, припомню конкретную историю. Но у меня есть свои приметы. Я перед тем, как иду на сцену, если найду какую-нибудь гайку или гвоздь, то значит, всё будет хорошо. Или даже какую-нибудь щепку замечу. Сегодня как раз я щепку нашла. Перед сценой прямо, кусочек такой остренький пристроился…
– И в результате всё прошло хорошо?
– А как вы считаете? Это надо не у меня спрашивать.
– Для зрителей всё было замечательно.
– И для меня тоже.
– Вы как артистка на сцене и как женщина в жизни – неизменно в украшениях. Можете ли поведать о самых любимых из них? К примеру, о камнях-оберегах, если, конечно, вы их почитаете.
– Да, я их люблю и знаю. Я – водный знак, поэтому все камни, которые связаны с водой, – аквамарин, изумруд, аметист, – это всё мои камни. Жемчуг, коралл, бирюза... Я их очень люблю и стараюсь носить. Горный хрусталь, который в своё время тоже был омыт водой. Так что всё, что связано с водой, меня притягивает. С такими камнями я стараюсь дружить.
– А знаете ли вы происхождение своей фамилии? Она такая зычная, в ней такой фонетический «козырь» чувствуется.
– Козырь? Это интересно! Но я знаю абсолютно точное её происхождение. Кстати, я вот сейчас из Иркутска к вам прилетела. А там встречалась со своими многочисленными родственниками по маминой и по бабушкиной линии. Это род Шахматовых. Они не Шахматовы, а именно Шахматовы, по-сибирски. Моя бабка всё время говорила: «Не зовите меня Шахматова. Я – Шахматова!» И у нас очень многочисленные родственники живут в Сибири, в Иркутске. Бабушка вообще-то родом из Алзамая, где, говорят, сохранился даже фамильный дом, наша изба. Что касается моего отца и его родственников, то эта фамилия от хазар происходит. Давно-давно, когда хазары стали завоёвывать Русь и расселяться в дельте Волги, там возникло Хазарское ханство. И говорят, наша фамилия пошла оттуда.
– А не оттуда ли и ваша голосистость? Сибирско-хазарское смешение кровей – отнюдь не «тихий ужас».
– У меня очень хорошо мама пела, Шахматова которая. У неё изумительный был голос, и она даже поступила в школу-студию МХАТ, к Яншину. Но война прервала это дело. Она была студенткой первого курса, эвакуировались они в Свердловскую область. А в Свердловск был эвакуирован ленинградский педагогический институт. Мама пошла туда просто из-за того, что надо было учиться. Она стала работать воспитательницей в детском доме и учиться на педагога русского языка и литературы. И всю жизнь это была её «неспетая песня». На всех домашних вечерах мама пела. У неё красоты необыкновенной был голос, низкий такой контральто. И у бабушки моей, опять же Шахматова которая, тоже был очень красивый голос. Но она была врачом. И вот, видимо, всё собиралось, собиралось, копилась вся эта энергия – и в меня она влилась! (Смеётся.)
В детстве все меня называли Любкой-артисткой и всегда считали, что мое будущее будет связано с музыкой и пением. Мама мне всегда говорила, что с самого раннего младенческого возраста я сначала начала петь, а уже потом говорить. Напевала без слов всё, что играло в радиоточке у нас дома.
– А сохранились ли у вас какие-то семейные реликвии: перстни, колечки, от той же бабушки?
– Да, да, у меня много чего. Мне от бабушки, папиной мамы, досталось. Они были купцы волжские, Скорняковы. И у них очень много драгоценностей было. Во-первых, старые такие кольца с аметистами, которые бабушка надевала в девичестве. (Поймав на себе сверлящий журналистский взгляд.) Нет, это не те! Бабушка надела в девичестве кольца и мне, и моей сестре. Одно колечко с аметистом – мне, а сестра у меня Овен по знаку, ей маленький бриллиантик достался. И она носила колечко с бриллиантиком. Она носила и серьги с бриллиантиками. А у меня всё было с аметистами, поскольку это мой камень. И вот бабушка нам эти фамильные драгоценности передала. Но они не столько, может быть, драгоценности, сколько просто фамильная память.
– Сейчас наверняка вы следите за модой? Что предпочитаете – «от Сваровски», белое золото, платина?
– Это зависит от того, какую я пою программу, в каком я нахожусь наряде. Если это более современная программа, то я позволяю себе кристаллы Сваровски надевать и на шею, и на пальцы. Если это более классическая программа, то я стараюсь и в украшениях придерживаться классики.
– Пора подняться на сцену. «Те героини, которые плачут, мне не интересны. Я предпочитаю играть страсти». Такую вашу реплику нашёл я в одном из опубликованных интервью.
– Вы знаете, это не совсем верная журналистская трактовка: «те, которые плачут». Кто страдает, они ведь тоже плачут. Смотря какой тип… Если быть точной, знаете, какие мне больше всех не нравятся героини? Или не интересны мне? Голубые. Такие дистиллированные, в ком нет ни эмоций, ни страстей, ни радости, ни горя. А мне нравится играть сегодня страстных личностей, именно личностей-женщин, таких как Травиата, Тоска, Саломея.

продолжение на 3 стр.