начало на 1 стр.

Например, если вы окончили Гарвардский университет как специалист по русской поэзии с 1815-го по 1830-й, то вы в Соединённых Штатах будете такой специалист один. Может, вас будет трое. На всю страну. О чём это говорит? О том, что если у вас не сложились условия работы с вашим начальником, вам мало платят, вас унижают – и вы хотите поменять работу – хрена с два у вас это получится. И вообще в этом смысле часть американской системы образования заключается в том, чтобы интеллектуально человека закабалить и поставить в ситуацию своеобразного интеллектуального рабства.
– Хоть что-то припомните такое, чего вам не хватает в Москве, но это было и есть в Америке?
– Нет, я вообще наслаждаюсь своей страной с момента, как я здесь стал самостоятельно существовать. И чувство это у меня с каждым днём только прирастает. Я ведь ещё в детстве много времени провёл за границей, но никогда в жизни у меня не было мысли, что где-то лучше, чем у нас. Более того, я родился в Лондоне и поэтому могу в любой момент получить английский паспорт. Но у меня даже мысли такой никогда не возникало. Её не было, нет и не будет. Для меня в жизни очень важно, что я русский, российский. Я не знаю точно, кто я – русский или нерусский, главное, что я российский человек. Мне это действительно нужно. Для меня моя «магнитная аномалия» крайне важна. Без неё я как личность войду в состояние распада.
– То есть та победа Ельцина, которую вы тоже готовили, в общем-то увенчалась успехом? Не зря боролись, получается?
– Вчера я общался с одним удивительнейшим человеком. Он руководит колонией в Тульской области. Я к нему туда в гости ездил. Зовут его Валерий Иванович. Он получает пятнадцать тысяч рублей. Удивительный человек! Как много отдаёт он своей жизни заключённым. Построил храм на территории колонии. Сам его проектировал с батюшкой. Вот такой замечательный и неординарный человек. И он получает всего пятнадцать тысяч рублей, со всеми его заслуженными регалиями, лампасами. А если бы на его месте был не заслуженный, то получал бы восемь. Когда он сказал: «Восемь тысяч», у меня первая мысль – «долларов», потому что наш телевизионный рынок подобных рублёвых зарплат просто не знает. И вообще у нас в Москве за восемь тысяч рублей никто даже… У нас водители работают за две тысячи долларов, не меньше. И я вообще не знаю людей, которые в Москве работают за восемь тысяч рублей. А он руководит этой колонией уже лет двадцать. И всё это, конечно, просто чудовищно. Он там мне ещё что-то про «Взгляд» рассказывает, двадцать лет назад то-то и то-то... А я ему говорю: «Валерий Иванович, а представьте себе, вы сидите сейчас здесь, а вокруг совок. Вы типа, конечно, по бабкам, по статусу покруче в совке, поскольку все мусора тогда были хозяева жизни. Но вокруг вот эта, блин, тоска, серость, безысходность! О чём мы вообще с вами разговариваем? На каком языке? На таком тупом, скучном. Пусть каждый для себя ответит. Что мы едим, сидя за столом? Что мы пьём? Где мы добываем водку, с трудом неимоверным? И так далее, всё это вместе». Так вот, мне кажется, страна сделала всё-таки очень правильный выбор, пойдя по рыночному и свободному пути развития.
– Пусть даже не совсем честными способами была выбрана эта дорога. До сих пор ведь многие люди не верят, что всё было честно, что не подтасовали, что Зюганова не обманули…
– Это в 96-м?
– Хотя бы и так.
– Да нет, я думаю, что если б даже Зюганов пришёл, уж совсем вспять не повернулось бы. Страна уже не дала бы. Мне кажется, мы теперь все привиты от косяков. И того, что было в семнадцатом году, когда правящий класс сначала предал царя, а потом просто подарил власть кучке экстремистов-большевиков с их сумасбродными идеями переустройства мира. Такое уже не повторится. По крайней мере, если меня взять, я с пулемётными лентами поперёк груди буду отстреливаться.
– Вы в Лондоне родились, потому что, по моим данным, отец у вас разведчик и писатель?
– Да, он был разведчиком и, собственно, между своими шпионскими миссиями случайно меня родил. Ну, разумеется, не он, а мама... Просто как раз тогда он работал в Лондоне, и я там родился. Но зачат я был здесь. А когда мне было три года, отца оттуда выслали.
– Сейчас он жив-здоров?
– Жив-здоров, слава Богу. Мама умерла, а папа жив.
– Вы должны быть знакомы с Людмилой Селивановой. Она в Красноярске у Александра Лебедя в администрации заместителем работала.
– Она работала и у нас – то ли в «Виде», то ли во «Взгляде», что-то такое было.
– Мне накануне друзья написали: спроси Любимова о Селивановой, он её страшно не любит…
– Люблю???
– Наоборот! «Ненавидит», мол…
– Она меня?
– Нет, вы – её! Это мне в эсэмэске пришло. Там ещё написано: «ненавидет».
– Уже хорошо! Может, поскольку они так знают русский язык, настолько же достоверные у них сведения? Привет, кстати, ей передайте.
– Дом на Рублёвке у вас. Гламуры, шуры-муры… Что-то такое есть? Вы ведь живёте как раз там, где заправляет Оксана Робски, модная писательница.
– Чем управляет?
– Ну, описывает нравы тамошние, создаёт ауру.
– Бездарные книжки, абсолютно! Популярные, но бездарные. Я её не знаю, хотя, может, мы с ней и виделись.
– А ничего на Рублёвке, не сильно ли тесно сейчас? Говорят, настолько там всё плотно – как на престижном кладбище понатыкано.
– Да как везде, всё то же самое. Ничего там особенного не имеется, всё как на любом подмосковном шоссе. И как, наверно, на другом подмосковном шоссе, можно там жить, как ты хочешь. Никто тебя не заставляет играть по правилам, которые придумывают журналисты.
– Оксану вы отвергли. А, к примеру, губернатор Красноярского края Александр Хлопонин представляется вам интересной фигурой?
– Очень! С ним мы дружим много лет, ещё со времён «Норникеля». Вообще – с ним, с Мишей Прохоровым. Много общаемся. И я считаю его очень ярким, сильным человеком. Бесспорно, краю в этом плане повезло.
– У Прохорова сейчас, говорят, не лучшие времена. Или «пусть говорят», да? Просто то, что он продаёт много чего Потанину, – это, как сарафанное радио полагает, «не от хорошей жизни»…
– Я думаю, что люди, которые говорят всякую хрень, не должны нам с вами ничего навязывать. Мы с Михаилом общаемся, и я не знаю ничего подобного. По-моему, у него отличные времена всегда. Он тоже очень яркий, очень мощный парень, с кучей идеей. Как и Хлопонин, кстати. Что значит «не лучшие времена – лучшие времена»? Кто это определяет? Позвоните тогда какой-нибудь красноярской «Оксане Робски», пусть она вам ответит.
– Но бывает же неприятно, когда взахлёб начинают обсуждать твою личную жизнь. Этот скандал Куршевеля смакуется толпой до сих пор. Такой идеальный был образ Михаила Прохорова – и вдруг пристала, как банный лист, эта высокогорная сказка…
– По-моему, это всё только добавило ему популярности. По крайней мере, в глазах российских женщин. Человек он неженатый и, собственно, живёт так, как он хочет. И слава Богу, что у нас по сравнению с временами коммунистов можно в рамках закона делать то, что ты хочешь. А французскому правосудию ещё придётся перед ним извиняться за эту их тупость, потому что Европа в этом плане вообще с приличий съехала. Это же всё базируется на простой человеческой зависти. Французские женщины ненавидят русских женщин, потому что они конкурентки. По понятным причинам французские женщины неконкурентоспособны по сравнению с русскими. Просто они уродливы в своём подавляющем большинстве, в отличие от наших. Вот и всё.
– Но зато когда они становятся старухами, они всё-таки превосходят россиянок, потому что шарм избранности в них остаётся: благородная худоба, умение стильно краситься. А наши толстенькими бабушками становятся, только постное масло и рекламировать…
– Ну, может быть. Но я не геронтофил. И Миша тоже.
– Говоря о Хлопонине и Прохорове, вы сказали «парни». Вы и сами на парня похожи. А сколько вам сейчас?
– Сорок пять.
– В чём заключается искусство продлённой молодости? Нужно всего лишь быть богатым, успешным, симпатичным, сексуальным, умным и самодостаточным?
– Я думаю, во-первых, ничего не нужно делать. В плане «нужно» – это точно не требует усилий.
– То есть не следует работать в этом направлении?
– Надо просто понимать, что каким-то чудесным образом господь Бог в какой-то момент своего величия сделал так, что какой-то определённый сперматозоид именно из того обилия, которое шло, добежал до конкретного места. И это чудо надо просто и благодарно принять. И каждую секунду жизни хорошо бы понимать, что это действительно чудо. А раз это чудо, то соответствующим образом ко всему этому и относиться. Не позволять себе лишнего, не гневить Бога и не впадать в ощущения, что «я живу неправильно» или «моя жизнь не удалась». Это чудо вообще каждого человека – что он есть. И надо соответствовать выбору Всевышнего.
– Неужели есть некий «библейский» Создатель? Вы о нём?
– Вы знаете, в молодости мы, как правило, своё сознание формируем так, что если чего-то не понимаем, то говорим, что этого нет. Вот мы не понимаем, как устроено Рублёво-Успенское шоссе, так у нас Оксана Робски там и появляется. Из этой же серии... А с возрастом, мне кажется, человек осознаёт, что если он не знает ответа на фундаментальные вопросы, то, собственно, и не надо по этому поводу особенно волноваться. Не надо отрицать, если…
– Если это не выгодно?
– Нет, если нет серьёзных оснований так считать. Поэтому, если по крайней мере две тысячи лет… А, в общем-то, христианство сложилось из более ранних религий, с момента, когда человек вообще произошёл как думающее существо, и всё это уже существовало, то почему бы и нет?
– Homo sapiens – «человеку разумному» – наука отводит не менее тридцати тысяч лет, а христианству – всего-то две тысячи. Выходит, двадцать восемь тысяч лет люди верили «не в то», а потом их осенило: «Предки наши заблуждались двадцать восемь тысяч лет, но теперь мы прозрели и обрели то, что надо!» А что если ещё лет через тысячу кто-то «дотумкает»: «Христианство – ерунда. Надо всем космогонический атеизм исповедовать»...
– Подождите, подождите. Создатель, Всевышний – он ведь есть и у мусульман, и у буддистов… Мальчик, как там его звали, Будда, сын его – и так далее. Чего ж такого? Ну, хорошо, если через тысячу лет окажется по-другому, ну и будет по-другому. Но мне кажется, что науке, хотя она и развивается невероятно бурно, доказать, что иным, не божественным образом произошёл человек, пока не удаётся. Поэтому не надо ничего отрицать и гневить Создателя. А я верю.
– Поговорим, однако, и о насущном. О сегодняшнем вашем дне: чем он полнится? Ваш концентрат жизни из чего состоит?
– Концентрат жизни сейчас – сдача кино. Мы сняли фильм про убийство Распутина. Сложная картина, историческая, костюмированная. В данный момент актуально для меня именно это. На следующей неделе пойдет уже другое.
– А на визитной карточке у вас что написано? Или в трудовой?
– В трудовой книжке я не знаю, что у меня написано. Занимаюсь я производством кино, мультфильмов и всяких телевещей. На визитке у меня написано просто «Александр Любимов» и указан мой интернет-адрес. Когда я хочу, дописываю туда телефон и отдаю карточку. Есть и другая у меня визитка, где написано: «президент Медиа-Союза». Это большая общероссийская организация, в которой семьдесят филиалов и уже несколько тысяч журналистов, может быть, даже уже десятки тысяч, точно не знаю. И это вот такое «моё», если хотите – мой гражданский долг, общественная позиция.
– Из знаменитой команды «Взгляда» с кем-то поддерживаете отношения?
– Сегодня в четыре часа будем вместе обедать: Лысенко, Захаров, я и Андрей Шепилов. Андрей Шепилов – это был первый у нас руководитель, который перешёл в молодёжную редакцию телевидения. И нас всех туда перетащил.
– Прямо как в истории КПСС история: «и примкнувший к ним Шепилов»…
– В данном случае получилось такое зеркальное повторение, антиповторение истории, поскольку именно мы примкнули к Шепилову. (Смеётся.)
– А Иван Демидов?
– С Ваней мы созванивались на двадцатилетие «Взгляда», общаемся с ним тоже довольно много. Он сейчас увлечён политикой, руководит «Молодой гвардией».
– Дибров – как вам?
– Димка? Мы с ним сейчас на «Тэфи» общались. Тоже был яркий представитель нашей молодёжки. Когда он пришёл, помню, делал такую рубрику «Шанс», где молодые музыкальные группы могли представить свои видеоклипы и пробиться в жизнь.
– Не могу не спросить и про Сергея Бодрова. Всё-таки страшная история.
– Чудовищная развязка судьбы. Если о трагедии с Владиком ещё можно говорить что-то, предполагать, то здесь дикая, слепая стихия, не поддающаяся осмыслению. Бац – и нет человека.
– А как же милостивый Бог и многочисленные ангелы-хранители?
– Спаситель нам дан, на мой взгляд, не для того, чтобы нам помогать в каком-то определённом смысле, в котором нам хотелось бы. Если вы верите для того, чтобы вам было легче жить, тогда вам надо быть католиком, потому что по одному лишь факту, что вы являетесь католиком, вам гарантировано спасение. А у нас, у православных, всё строже. У нас есть лишь шанс спасения. А дальше зависит от того, как вы будете жить, тогда и станет понятным – спасётесь вы или нет во время страшного суда. Когда убили Владика, я помню, как мы его хоронили на Ваганьково. И я, конечно, был в ужасном состоянии. Дали мне слово, и я во всеуслышание сказал, что раз такого человека, как Владик, убили, то Бога нет. Сказал это публично, у дверей храма. И страшно переживаю за эти слова до сих пор.
– Попробуем отвлечься на что-нибудь простецкое. Вот вы такой здоровяк, что, кажется, вам и спорт не нужен. Вы ведь сами по себе такой?
– Если бы не спорт, я был бы жирный Карлсон.
– А чем занимаетесь?
– Качаюсь, бегаю, играю в футбол, увлекаюсь виндсёрфингом, ралли, занимаюсь лыжами – всем подряд. Сейчас у меня абсолютно съехала крыша на виндсёрфинге. То единственное, что может меня сейчас оторвать и от работы, и от семьи, это ветер.
– Зимой надо куда-то в южное полушарие ездить?
– Нет, достаточно Турции. Вот и в прошлые выходные я туда сорвался. Как ветер там есть, лечу навстречу…
– Даже всего на три-четыре дня?
– Хотя бы. Да мне хоть день, хоть два – уже в кайф. Сильно хорошо!
– И в день прилёта уже на доске?
– Да я просто в первую секунду!
– А как болельщик эмоции тратите? На футбол, к примеру.
– Хочу как-нибудь вырваться. Меня всё приглашают мои партнёры, которые с Романом знакомы, на «Челси» съездить. Я не прочь на какой-нибудь большой, красивый, мощный футбольный матч с детьми поехать, с пацанами своими. Но что-то как-то у нас не получается пока.
– Сколько сейчас детям?
– Девять, одиннадцать, четырнадцать, шестнадцать.
– Надо бы по именам.
– По именам не скажу.
– Мальчики, девочки?
– Девочке будет в феврале шестнадцать, дальше мальчики.
– Когда Алишер Усманов купит «Арсенал», тогда и съездите.
– Так он же купил уже!
– Он полностью хочет, контрольный пакет.
– Да, «Арсенал» – хорошая команда. Мне «Арсенал» кажется даже поинтереснее коллектив, чем «Челси». Но вообще-то я в этом почти не разбираюсь. Я абсолютно не являюсь фанатиком. Просто «боление» интересно как процесс: гигантское количество людей в одном месте гармонизируют, создают эмоциональную среду очень клёвую.
– Раз не сказали имена детей, значит – в приметы верите?
– Просто сохраняю моим детям возможность не соотносить свою жизнь с тем прессингом, который связан со мной. Чем больше у них свободы в пространстве, возможности манёвра, тем более самостоятельно, ярко они будут жить. И я не хочу, чтобы они думали про меня в контексте того, что должны быть лучше, чем я, или отличаться от меня. Или полагать, что они никогда сами не достигнут ничего в жизни, потому что есть я. Во всех возможных, самых разных психологических конструкциях по отношению ко мне максимально хочу освободить их от этого.
– Можете назвать ещё какие-то характерные для вас качества?
– Трудолюбие и любопытство – два главных качества, которые я пытаюсь прививать своим товарищам и которые в себе воспитываю каждый день. Каждый раз хотя бы на шажок, но быть чуть-чуть более работоспособным, чем можешь, чуть-чуть более любопытным, чем хочешь.
– Любопытство ваше относится и к телевидению?
– Да, конечно.
– Вы ведь член Академии, где Познер президент?
– Да, я вице-президент этой организации.
– Всё развивается нормально и естественно? Или слишком уж много обезьянничаем с Америки? Программы копированные, калькированные, компилированные, клонированные...
– Телевидение – это рынок. Нельзя так категорично его оценивать. Для людей, которые занимаются телевидением, может быть, это и важно – сделана программа в России, в Швеции или в Америке. А зрителю, по-моему, абсолютно безразлично. Она идёт на русском языке, там русские герои. Они ведут себя как русские люди. Вот что людям важно. Для продюсеров, особенно для каналов, зачастую легче принять решение «давайте купим», чем обсуждать нюансы с такими, как я. Но кстати, например, ещё Серёжка Бодров был жив, за три или четыре года до существования проекта «Survival», мы предлагали такой же проект, но его не взяли. А когда появилось то, что уже можно было увидеть, «Последний герой», мы его сделали. Собственно ведь факт наличия лицензии не даёт вам гарантии успеха. Например, «Последний герой» так же хорошо, как в России, шёл только в Штатах. А лицензию дают англичане. И ещё шведы делают это шоу тоже сами. Но посмотрите шведское шоу, какое-нибудь ещё латвийское шоу – совсем другой коленкор! Там никогда нашенских рейтингов не будет, чудовищно плохо сделано, просто чудовищно плохо, вообще без искры в голове. Вот что важно! Важен перфекционизм мейкера, то есть человека, который делает, а лицензия – лишь формальность. Или ещё пример – проект «Жди меня». У нас купил его «Дисней». На ABC они выпускали эту программу, на американском канале. Но они просто ужасно её сделали.
– «Перфекционизм» – это что за буквенное изделие?
– Не знаю точно этимологию, но как я понимаю данное слово, это стремление и способность заставлять себя всё делать с невероятной тщательностью, очень хорошо. То есть не позволять себе вещи, которые тебе не нравятся. Вот есть кадр, в котором тебя что-то не устраивает. Значит, этот кадр надо убирать. Не просто кадр, а кадров двадцать пять в секунду. Вот и посчитайте. В «Последнем герое» тысяча двести монтажных склеек на час вещания. Это значит, что каждые три секунды изображение меняется, понимаете? Цветокоррекция этой картинки, этого «баунти», которое мы создаём в «Последнем герое», это гигантская работа по видеодизайну. Реально ведь камера показывает вам усталых людей на плёнке в каком-то таком Подмосковье. Такая сероватая там зелень, потому что очень яркое солнце, и оно цвет убивает. Сама по себе камера не может вам показать того, что вы видите в нашем исполнении. Вот это и есть перфекционизм.
– В таком случае, перфекционных дел мастер – ваш однофамилец Юрий Любимов. Вы с ним знакомы?
– Знаком, как же! Юрий Петрович – настоящий человек. Вот где чудо! Это просто чудо и счастье: режиссёр в девяносто лет поставил «Горе от ума». Сегодня я как раз звонил ему, во-первых, поздравить, во-вторых – хочу сходить и посмотреть «Горе от ума». А одно из самых ярких впечатлений, с ним связанных… Уже было ему глубоко за восемьдесят, и мы как-то у него в его директорском кабинете после спектакля сидим, выпиваем, извините, водочку, пригубляем понемножку, и я замечаю, как он смотрит на мою жену Наталью. Взгляд молодого мужчины! Это просто потрясло меня до глубины души. Он выдающийся, конечно, наш современник. Человек прошёл, что говорить, огонь и воду. И выстоял. Он не просто был антисоветчиком, не просто уехал из страны, он там свою школу театральную создал. И доказал всему миру, что он не только антисовок, а невероятное явление в мировой театральной культуре.
– А вы никогда не попадали в ситуацию не то чтобы театральную, но достаточно комичную, нелепую?
– Да постоянно попадаю, как, наверно, и любой человек. Одна из таких историй случилась со мной ещё в 1983 году, когда я переводчиком с датского языка ехал с группой датских пенсионеров по Советскому Союзу. Их руководителем от датской туристической компании была молодая девушка, с которой у нас на маршруте сложились романтические отношения. Остроты этим отношениям сильно добавляла недремлющая КГБ, потому что возможность жить сексуальной жизнью с представителем буржуазного общества была не только аморальной, но и политически нецелесообразной. Но это только подстёгивало мои чувства. И днём мы развлекали наших пенсионеров, а потом прекрасно проводили время, как умеют это делать молодые люди. А по своей другой специальности она была парикмахером. Ехали мы долго, тур был рассчитан на месяц. На третью неделю добрались мы до Узбекистана. И там из-за жирной пищи у многих пенсионеров случилось расстройство желудка. И они такие были все грустные и мрачные. А у меня как раз случилась незадача: нужно было постричься, зарос я очень. И она меня постригла. Я захожу днём в ресторан, где все эти не сильно здоровые по причине расстройства желудка люди пытаются есть какой-то рис, и вдруг путаю два глагола. Они очень близки, по-датски звучат похоже. Стричься – это «клипе», а трахаться – это «кнепе». И я путаю два этих глагола! И для тридцати этих несчастных пенсионеров прозвучало громогласное: «Посмотрите, как она меня трахнула!» А нам ещё предстояло вместе пятнадцать дней ехать – Прибалтика, Москва, Петербург, тогдашний Ленинград... В общем, это была одна из нелёгких поездок! (Смеётся.)
– А помните ещё язык датский?
– Конечно. Даже мы тут с товарищем устроили недавно акцию – собрали наших друзей. Сейчас он стал членом датского парламента, это бывший генсек датской компартии, с которым я работал как переводчик. Многие, с кем я работал переводчиком, и составили такую неформальную «компартию Дании», которой уже не существует, разве только в лице наших товарищей. И мы втроём – я, один мой друг, который тоже работал переводчиком, и мой преподаватель датского языка Толя Чеканский, сейчас он завкафедрой в МГИМО, мы сняли ресторан в Копенгагене, прямо напротив здания парламента, вывесили красные флаги и провели там подпольную вечеринку КПСС и датской компартии под лозунгом: «Водка плюс икра против глобализации!»
– Наверняка и о женщинах «на съезде» шла речь?
– Для меня красота вообще не может быть фотокрасотой. Не понимаю слово «тип», понимаю слово «очарование». Это некая биоэнергия. Настоящая красавица – это моя Наташа, конечно. Ко всему прочему, она преподаёт японский язык. Мураками она перевела очень хорошо, роман «Мой любимый спутник». Мураками вообще сильно поинтереснее, чем Робски. Рекомендую.
– А что скажете о помещении, где мы разговариваем? Вы его называете «Лодка»? Это ведь настоящий дебаркадер на Москве-реке.
– Да, у нас есть несколько названий. «Рабочая лодка», «Нерабочий Титаник», по-разному. Вообще это офис, который по своему предназначению должен всем напоминать о хрупкости бытия. У нас здесь пол под наклоном. Когда проплывают большие корабли, нас качает. И это вполне способствует художественному осмыслению реальности. Полезно для здорового душевного равновесия.
– Есть ли проблемы в мире, которые именно вас волнуют?
– Меня волнует правительство Москвы, которое во имя восстановления исторического облика набережных замуровало нам вход. А деревянную лесенку, которую мы ставим, чтобы перелезать через эту гранитную фигню, которую они поставили, милиционер у нас украл. Меня это очень сильно волнует! Я не знаю, почему творится произвол: люди выдали нам все разрешения, право собственности оформили, а теперь позволяют себе так себя вести. Пусть даже им это на том свете не зачтётся, но на этом свете мы их по судам загоняем – просто, как я не знаю кого!
– Так сердито интервью заканчивать негоже. Последний вопрос – про Новый год. Где будете его встречать?
– На Новый год улечу в Куршевель.
– Там Прохоров будет?
– Мишка – не знаю. Он позабил на них. Даже, я скажу, на любимую нашу дискотеку седьмого января… Я не знаю, как Куршевель переживёт без Миши. Это была всегда самая лучшая пати.
– Вы регулярно навещаете Куршевель?
– Постоянно. Это лучшее место для катания. Всё, что пишут журналисты типа Оксаны Робски и прочие пролетарии Рублёво-Успенского шоссе, не имеет отношения к тому, что там есть на самом деле. Если люди хотят выёживаться и демонстрировать длину своего полового члена с помощью своих денег, это они сделают всегда и везде, не только в Куршевеле. Но гигантское большинство русских и нерусских людей приезжают туда кататься на лыжах. И это невероятное удовольствие я всем рекомендую. Стоит это не смертельно дорого по нынешним временам. И если вы не хотите видеть людей, которые пьют шампанское «Кристалл», у вас есть миллионы возможностей их избежать. В Куршевеле у каждого свои приоритеты.