Она и «без того» всегда интересна была – и носящим ранимые уши, и имеющим лопоухие души. Но это я так, словами поиграл для завлекалочки. Если же прямо и без выкрутасов – слушали её песни и старые, и малые, и кавээнщики-пересмешники, и металлисты-заклёпочники, и даже «конкретные пацаны»
в кожаных куртках и печатках на веерных пальцах.
Есть в ней что-то неповторимое – искорка божья, лучик человечности…
А уж как соединила она судьбу с футбольным кудесником Владом Радимовым, то обывателям да светским репортёрам вообще «жить стало лучше». Но вряд ли «веселее»: не даёт эта импозантная пара поводов для пересудов и импровизаций. Он со своим «Зенитом» борется за чемпионское «золото». Она золотой этой осенью, едва окреп малыш, продолжает свои «вечные» гастрольные странствия. Застать её дома в Санкт-Петербурге – большая редкость. А получить искренние ответы на всё, всё, всё – настоящая журналистская удача.

– Татьяна, откройте секрет: кто автор тех замечательно грустных, лирических песен, которыми вы покорили такую жестокую страну начала девяностых?
– Там было несколько авторов. К сожалению, ни один из них сейчас для меня не пишет. Один, допустим, был Андрей Боголюбов. Второй – Илья Духовный. Что-то Коля Тагрин писал. Но, к сожалению, так сложилось, что сейчас мы не сотрудничаем да и, честно говоря, не пересекаемся. С Андреем, правда, я недавно виделась. А с Ильёй очень давно не встречалась. Не знаю, занимаются ли они вообще творчеством. К сожалению, возможно, что и нет. Время ведь не стоит на месте, всё течёт, всё меняется. И, наверно, всё закономерно. Но именно благодаря этим ребятам такие замечательные песни у меня тогда появились. Но я надеюсь, я уверена, что появятся вскоре и другие авторы – с не менее талантливыми песнями, которые я вскоре исполню.
– Многие полагают, что у вас сейчас лёгкая форма творческого кризиса.
– Кризиса нет хотя бы потому, что мы сейчас записываем альбом романсов. У меня всегда была потребность в хороших песнях, никогда не было такого, что отбоя от предложений нет. Песен мне предлагается обычно много, но не всегда таких, из которых хотелось бы выбрать самые-самые. Выбор репертуара – это процесс очень сложный. И проблема поиска была у меня всегда, начиная с девяностых годов и вплоть до сегодняшнего дня. Тут главное – не стоять на месте и постоянно находиться в процессе. Собственно говоря, всю жизнь я этим и занимаюсь.
– У вас есть особенно любимая ваша песня?
– Да, вы знаете, мне очень нравится песня «Мёртвые цветы» из альбома «Стая». Она ещё имеет название «Бумажные цветы», но всё-таки «Мёртвые цветы» как-то точнее и выразительнее. Просто такое страшное название, поэтому его реже употребляют. Это одна из самых любимых моих песен.
– Однако вы всё равно, наверно, можете, как Эдита Пьеха, ваша землячка, сказать, что «песня лучшая моя ещё не спета»? Так ведь?
– Я думаю, что любой артист в этом уверен. Или, по крайней мере, хочет на это надеяться. Потому что  пока ты так считаешь, есть какой-то стимул к этому вечному поиску своей «единственной» песни. И стимул к тому, чтобы не просто прозябать, исполняя то, что было записано десять лет назад, и этим жить. Мысли о поиске своей лучшей песни позволяют, как бы это поточнее сказать, не превратиться в какой-то паноптикум, в застывшую историю, что ли. (Усмехается.) Так или иначе, надо стараться быть действующим артистом, жить настоящим и будущим.
– А с той же Эдитой Пьехой вы знакомы, хотя бы шапочно?
– Конечно, знакомы. Не сказать, разумеется, что мы подруги, но знакомы мы давно. И несколько раз в общих концертах участвовали. А недавно у нас в Петербурге на Дворцовой площади был концерт, посвящённый её семидесятилетию, с её участием тоже, было много артистов, и я тоже там выступала. Я с бесконечным уважением отношусь к этой женщине. Может, я и не была её поклонницей, особенно в своём детстве… Сейчас же вообще трудно сказать, что я поклонник того или иного артиста, потому что когда всю кухню знаешь изнутри, немножко по-другому всё это воспринимается. Но, конечно, стиль Эдиты Пьехи, умение себя держать, себя подать, не опуститься до каких-то склок, сплетен и скандалов – этому нужно только учиться. Что я, собственно, и пытаюсь делать.
– Она вам наверняка какой-нибудь комплимент говорила о вашем творчестве.
– Эдита Станиславовна? Да я не помню точно... Но самом деле она ещё даже в девяносто первом году какие-то лестные слова сказала, когда только-только мы с ней познакомились. Мы в то время вообще едва появились на свет. Ну, наверно, это было искренне... Я сейчас, честно говоря, дословно не помню. Но тогда это точно было. Для меня это стало, во-первых, чем-то таким особенным, когда я, начинающая артистка, вдруг встретилась, можно сказать – столкнулась с настоящей звездой и действительно легендой. А когда эта легенда ещё какие-то лестные слова в мой адрес сказала, мне, конечно, запомнилось это на всю жизнь. А потом, когда я уже сама сделалась профессиональной артисткой, на все подобные отзывы уже, конечно, меньше реагировать стала.
– Говорят, что существует некое питерское землячество среди актёров, певцов, музыкантов…
– У меня какая-то особенная в этом случае позиция или роль. Мы почему-то всегда были где-то в стороне. Я не могу сказать, что в моей жизни землячество сыграло хоть какую-то практическую роль. Но, конечно, когда некоторых своих артистов вижу, земляков, отношение к ним у меня особое, это точно. Даже когда я смотрю сериалы и вижу наших – Пореченкова, Краско покойного, тех же «ментов»-ребят, – совершенно по-другому я это всё начинаю воспринимать. Даже если серия не самая удачная, всё равно буду смотреть, что-то такое родное там есть. И, кстати, у петербуржцев вообще подобная сентиментальность присутствует. Не знаю, как в Москве, там, по-моему, такого нет. А петербуржцы – да, есть что-то действительно объединяющее. Не просто земляки, из одного города выходцы, а как будто из одной страны, когда на чужбине находишься. Может быть, мы себя обосабливаем таким образом, но от этого никуда не деться. А что касается какой-то практической поддержки – наверно, этого нет.
Сейчас немножко другая ситуация, а раньше, когда мы начинали и всего только года два-три работали, в Москве нас считали петербуржцами, питерскими. А в Питере – то ли москвичами, то ли ещё как, но мы всегда были в стороне. Причём мы этого не хотели совершенно, но так получалось. И с одной стороны, нам было сложно, а с другой – это было неплохо, таким образом какое-то закаливание, что ли, произошло. И я теперь уже совершенно не боюсь быть самой по себе, как в последние несколько лет и происходит. Меня это не пугает, даже, наоборот, чем-то такая обособленность нравится. Я не теряю своего лица. Меня не засасывает эта необходимость – быть как все, чтобы не выпасть из обоймы. Мне совершенно всё равно. Главное, быть самой собой. Если это позволяет, тьфу-тьфу (Cтучит по спинке дивана), что называется, хорошо себя чувствовать и, в принципе, неплохо выглядеть, то меня такая жизнь вполне устраивает.
– «Быть собой» – это, наверное, как раз той, которая привычна. Ваш имидж – это всё-таки грусть, лирика, искренность – это та, прежняя Буланова...
– Быть самой собой – это быть тем, кем мне хочется быть на сегодняшний день. Кем мне легче, кем мне моё настроение подсказывает быть. Допустим, если мне хочется петь грустные песни, я их пою. Хочется рок или что-то ещё – с этой точки зрения я тоже себе ни в чём не отказываю.
– Вы упомянули Краско, Пореченкова. Кстати, в сериале «Менты» у вас песня мелодичная такая звучала про Петербург. «В уснувшем городе, где сны сбываются, где в летнем сумраке следы теряются…»
– Там несколько моих песен. И эта в том числе.
– А как она называется? И кто вообще «позвал» вас в сериал? Специально же, наверно, попросили исполнить?
– Это «Белая ночь». Но она на самом деле исполнялась не для сериала. Когда я её записала – это был девяносто восьмой год – о сериале вообще практически никто не знал. В том числе и я. Он шёл на канале «ТНТ», который тогда ещё у меня дома не показывал, и вообще его вещание было не очень широкое. И сериал-то, собственно, ещё не раскрутился. Но, кстати, я считаю, самые гениальные – это, конечно, были самые первые его серии. Просто гениальные. Это был настоящий шедевр нашего уже современного сериального телеискусства. А композитор Андрей Иванов как раз сотрудничал с ребятами этими и с Димой Рубиным, совместно с которым он песню эту написал. После записи он мне и говорит: «У нас есть такой сериал про ментов, называется «Улица разбитых фонарей». Ты не против, если эта песня там прозвучит?» Я говорю: «Да не против, пожалуйста, конечно». Хотя я о сериале вообще не слышала ничего. А потом, по-моему, когда по «ОРТ» или по другим центральным каналам его показывали, я смогла посмотреть. И мне очень понравилось. Когда с Андреем Ивановым мы уже, что называется, подружились, тогда к очень многим сериям, именно к сериям, к титрам я песни записывала. Они были такие укороченные, именно под титры. А потом, это Андрея была инициатива, у нас с ним два альбома вышло, и я переписывала их на студии до полного объёма, чтобы действительно уже целая песня звучала. А до этого всё записывалось у него дома, на какой-то портативной студии. Фактически в «кухонных» условиях.

продолжение на 3 стр.