начало на 1 стр.

И по сельскому хозяйству, по агропромышленному комплексу мы уже несколько лет в первой пятёрке находимся. По приросту темпов развития промышленности  мы тоже на хороших местах. За это и президент очень хорошо оценивает работу Виктора Александровича. Многие даже забыли, что у него срок губернаторских полномочий истекал только в конце следующего года. И он мог бы в следующем году подать на продление, но тем не менее президент высоко оценил заслуги Новосибирской области и внёс кандидатуру Виктора Толоконского на рассмотрение. И мы на своей сессии 12 июля проголосовали за очередное наделение его губернаторскими полномочиями подавляющим большинством голосов.
– Мэр Новосибирска Владимир Городецкий – тоже, судя по всему, незаурядных способностей человек.
– Так и есть, не зря же признали его вся Сибирь и Дальний Восток: ассоциация сибирских и дальневосточных городов избрала его президентом. В Новосибирске активно идёт строительство новых дорог, ведётся жилищное строительство. В прошлом году мы в области построили и сдали миллион триста тысяч квадратных метров жилья. Понятно, что большая часть –  миллион пятьдесят тысяч квадратов – это в Новосибирске. В этом году цифры будут ещё выше: около полутора миллионов квадратных метров жилья. В Новосибирске – примерно миллион двести тысяч.
Мы вместе, в одной команде работаем уже много лет. Я пришёл в мэрию Новосибирска в девяносто втором году. И вот мы с Толоконским уже пятнадцать лет работаем сообща. Всё время вместе. Городецкий тоже из нашей команды. У него был небольшой перерыв, когда он уходил на завод. Был заместителем генерального директора ХБК – хлопчатобумажного комбината. И мы пригласили его в девяносто шестом вернуться в команду. Он сперва стал первым заместителем мэра, а потом был избран мэром. Взаимопонимание у нас полнейшее.
– Это, так сказать, ваше реалистическое настоящее и оптимистическое будущее. А не хотите ли вспомнить и экзотическое прошлое – вашу эпопею в Камбодже?
– Вообще меня готовили во франкоговорящие страны Африки. И за границу я был оформлен аж с семьдесят пятого года, проходил обучение с упором именно на французский язык. А поехать пришлось в Камбоджу – в 1981-м году, после того, как там изгнали Пол Пота. Всё там находилось на грани разорения. Отсутствовала электроэнергия, не работал водопровод, не было никаких кондиционеров, естественно. И даже холодильников не было…
– Это в Пномпене?
– Да, я про столицу говорю. А в глубинке вообще жуткая нищета процветала. И, конечно, самый трудный был первый год, когда всё только налаживалось. Потом электропитание стало появляться по ночам. Холодильники у нас появились. Постепенно и  кондиционеры стали устанавливать. Вскоре разрешили приехать к нам жёнам с детьми. Это уже свидетельствовало о том, что нормальная жизнь стала налаживаться. Трудно, сложно приходилось, тем не менее первые три года я там отработал, вернулся домой и получил правительственную награду. Камбоджа меня наградила «Орденом Дружбы»! И пригласили меня обратно. В 86-м году я опять уехал туда. Уезжал на два года, а пробыл там пять лет. Итого – восемь.
– А разве в Камбодже говорят по-французски?
– Да. Камбоджа до 1954-го года была французской колонией. И вторым её языком стал французский. За времена правления Пол Пота, конечно, всю интеллигенцию выбили, все университеты ликвидировали. И остались только среди специалистов буквально единицы, которые говорили по-французски. Поэтому, когда мы туда приехали, мы набирали в штат профтехцентра, который создавали, знающих французский язык. А в итоге пришлось выучить и кхмерский язык. В Камбодже ведь родной – кхмерский язык. Там несколько национальностей, а самая многочисленная – кхмеры. Кхмерский в целом похож на тайский. И Таиланд, и Камбоджа, и Южный Вьетнам, и Лаос когда-то входили в состав единого государства, которое называлось Сиам. Королевство на берегу Сиамского залива. Поэтому кхмерский язык очень похож на тайский.
– Вы помните хоть одну фразу по-кхмерски?
– Ещё как помню! И не одну. «Тэ юп тэ» – «Едем домой». «Мо гда кхин» – «Иди ко мне». (Смеётся.)
– Отголоски тех ужасов кровавого режима Пол Пота при вас как-то проявлялись?
– Конечно, там же стрельба стояла по ночам. Когда мы только приехали, в Пномпене ещё войска стояли вьетнамские. Комендантский час до восемьдесят четвёртого года был. Ночью никуда не поедешь. Всё перекрыто колючей проволокой. Везде посты стоят. То там, то здесь перестрелки вдруг возникают, кто-то кого-то ловит, в кого-то где-то стреляют. Все вооружённые. И не поймёшь – кто есть кто. На дороге, если выедешь за город, обязательно нарвёшься на шлагбаум. Такие из бамбука переносные шлагбаумы ставили. Проехать если надо, то десять или двадцать риэлей – плата за проезд. Завтра там же едешь – никакого шлагбаума! Они там сутки поклянчат – и раз, сваливают… (Смеётся.)
– Да, наши гаишники, видимо, от полпотовцев научились… А если такой философский вопрос: не было ли у вас тогда разочарования в социализме? Ведь как социалистическая страна, так диктатор какой-то невообразимый. Пол Пот, Йенг Сари, Муаммар Каддафи…
– Разочарование было, причём большое, уже в восемьдесят шестом году, когда я опять вернулся туда. Страна называлась социалистической, была соответствующая Конституция. Шестая статья – так же, как у нас, гласила о руководящей и направляющей силе – коммунистической партии. И вдруг пошли переговоры, чтобы вернуть назад Нородома Сианука, потому что ничего без него не получалось, страна не развивалась. И Камбоджа как-то быстренько поменяла Конституцию. Частную собственность восстановили – за один день! Шестую статью переписали: вместо «руководящей и направляющей» записали «государственная религия – буддизм», быстро всё поправили. Мы утром просыпаемся – те, кто ездил на велосипедах, те уже на мопедах! А кто на мопедах был, у тех машины вдруг появились в городе. На первых этажах, где люди жили, стали открываться лавки, магазины, харчевни, прямо на глазах. Моментом всё это закрутилось, как только закончился социализм. А ведь они до этого даже население считали по количеству выданных рисовых пайков. Столько-то выдали – посчитали и заявляют: «У нас население составляет четыре миллиона». А сейчас страна быстро развивается, люди совсем по-другому стали жить. И понятно – сразу разочарование в былом строе. Мол, как же так? Социализм строили, строили – ничего не получалось. А только от него отказались – и сразу такое улучшение, такой мощный рывок.
– Примерно так же и Советский Союз трансформировался.
– Конечно. Правда, нам затем потребовалось лет двадцать – пройти через весь этот хаос и бардак, с момента, когда в восемьдесят шестом начали разрешать первые  кооперативы. Мы много потеряли. Но сейчас, если сравнить с теми годами, конечно, прогресс впечатляющий. Мы когда-то мечтали, чтобы у нас в магазинах было всё, – и пожалуйста, дождались. Всё есть, любой товар. Как и во всём цивилизованном мире.
– А был ли в «цивилизованном мире» какой-то мудрец, мыслитель, писатель, который  повлиял  в своё время на вас особенно сильно?
– Назвать кого-то одного сложно… Особое влияние на меня оказали мои родители, потому что и отец всю жизнь прожил порядочно и справедливо, и мать всю себя отдавала семье. А работать смогла, только когда мы все уже выросли. Я ведь рос восьмым ребёнком в семье. Семья такая была у нас большая, сводная. И родители мои были, конечно, замечательными, добрыми людьми. Отец, Аким Варфоломеевич, белорус, девятисотого года рождения. А мама моя – Ксения Фёдоровна. Она звала отца Тима, а отец называл её Сима. Меня они нарекли Алексеем. Но всю жизнь звали Лёней. Такая вот семья у нас была весёлая. Сестра у меня Маша, а по паспорту она Вера... (Смеётся.) 
– Это традиция такая необычная?
– Традиция семьи, да. Старшего брата, который уже умер, тоже звали всегда Лазарем. А по паспорту он Александр.
– А вы не продолжили эту игру в псевдонимы?
– Да вроде бы нет. Хотя постойте… Сейчас как бы по инерции внука тоже назвали Алексеем в честь деда, то есть в честь меня. Но моя жена зовёт его Лёня. Вот так-то!
– Какие книги вы любили раньше и что читаете сейчас?
– В молодости я учился в Университете марксизма-ленинизма. Но учился не для того, чтобы стать закоренелым марксистом-ленинистом, а чтобы сдать кандидатский минимум по философии. И я очень хорошо изучил труды самых разных философов, начиная от древних: и Сократа, и китайских мудрецов, и конфуцианство изучал, и труды Макиавелли... Даже на могилах некоторых философов был.
– Например…
– На могиле Иммануила Канта.
– В Германии, что ли?
– Почему ж в Германии? Он в Калининграде похоронен, в крепости.
– Ну, так это бывшая Германия…
– В общем-то, да. А сейчас читать книги мне в силу занятости практически не удаётся. Газеты, журналы политические...
– Просматриваете и откладываете?
– Нет, почему, мне приходится тщательно их прочитывать. Надо быть на острие политики, знать – что, где и с кем происходит.
– А какие это газеты? «Известия», «Коммерсант»?
– Я все читаю. Не бывает так, чтобы одну какую-то выбирал. Домой беру газеты с программой. И только новосибирские, потому что местные для меня интереснее – знать, что у нас здесь происходит и как это преподносится. Книг, впрочем, я тоже прочитал много. Например, о компьютерных технологиях, потому что сам я по образованию электронщик.
– В интернете любите побродить?
– Да бродить-то особо некогда. Но ноутбуком я регулярно, прямо здесь, в кабинете, пользуюсь. Так что помощникам моим не приходится искать что-то долго и нудно. Я мигом нахожу любую информацию в сети. У меня и компьютер карманный тоже подключен к интернету и к электронной почте. Я еду в машине и знаю, что на данный момент происходит – в реальном режиме, все последние новости. Я еду почти час и успеваю всё узнать.
– А как насчёт традиционно мужских увлечений: рыбалка, охота? Люди вашего круга к ним обычно неравнодушны.
– Я охотник. Стаж, правда, небольшой – меньше десяти лет, но вооружён на все виды охоты. На охоте бываю и в горах, и на открытии и закрытии сезона охоты. Сейчас, правда, не удалось поехать, у нас ведь открылась охота двадцать четвёртого числа. Поехать не удалось, но охота будет продолжаться до ноября. Поэтому запланировали поездку на середину сентября.
– А в горах-то на кого можно?
– В горах охотимся на марала, на горного козла. А здесь на лося охота была,  на косулю, на глухарей.
– Там, как Брежневу, вам дичь не заманивают?
– Нет, я не Брежнев! (Смеётся.) У нас есть охотничье общество, называется «Сибирское общество охотников и рыболовов». Меньше двадцати членов туда зачислено. То есть там надо иметь приличный охотничий стаж, кандидатом пробыть не меньше трёх лет, провести несколько удачных охот. Потом только можно попасть в это общество.
– Вы там один из лучших?
– Да нет, не сказал бы. Я реже всех бываю на охоте из-за своей работы. У нас то выборы, то сессия, то ещё чего-нибудь.
– А спорт: большой теннис, дзюдо, горные лыжи?
– Я всегда играл в волейбол. И неплохо играл. И за границей мой коллектив был чемпионом среди советских коллективов, среди россиян. Мы всегда держали первое место по волейболу, по баскетболу. Первое место занимали и по футболу. А сейчас уже возраст не тот. Иногда удаётся на тренажёрах позаниматься, поплавать в бассейне. Не просто так поплавать, поотдыхать, а проплыть метров пятьсот-восемьсот, по-настоящему. Иногда и в Обском море можно. Сейчас, к сожалению, это становится редкостью. Но я всё-таки не сдаюсь: на днях поехал на стрелковый стенд и, наверное, патронов за сотню расстрелял по летающим тарелочкам. Так что до сих пор рука болит!
А ещё я президент федерации бильярдного спорта у нас в Новосибирске. Как раз сейчас чемпионат области прошёл, только вчера закрылся. А мне даже не удалось там побывать, потому что пришлось ехать по деревням. Дни рождения районов, городов – нужно было там побывать, вручить грамоты и подарки передовикам производства.
– То, что Сочи добился права провести у себя Олимпиаду, вас порадовало? Или можно опасаться, что разрастётся там прорва проблем. И проблемно будет обеспечить надлежащий уровень. И могут угробить экосистему... Какая-то такая «мысля» не приходила?
– Нет, мне такая «мысля» никогда не приходила даже близко. Ведь там, где проходили зимние Олимпийские игры, наоборот, улучшалась и экологическая система, и вообще жизнь людей. Сейчас вот австрийский Зальцбург с Сочи боролся. Игры в Австрии уже не раз проходили, в Инсбруке.  Я там на всех объектах побывал. Впечатляющее развитие, столько всего там удалось построить. И это уже никуда не уйдёт, останется на долгие годы.
– Там аккуратные австрийцы строили. А наши фундаменталисты-глобалисты «мелочей» не замечают.
– Да нет, наши уже научились строить бережно. Наверно, и в Красноярске такие же глобальные, большие стройки идут по-новому. Нормально научились строить. Научились строить на замкнутых площадках, никому не мешая. Раньше такое просто невозможно было осуществить. А сейчас используются совершенно новые материалы. Это не двадцать лет назад. Всё совсем по-другому делается. Даже без перекрытия всевозможные транспортные развязки строятся. И всё нормально. Люди даже не замечают иногда. Вот мы сейчас будем осенью открывать новую развязку на Фрунзе. А люди-то по верху ездят, по дорогам, и они не видят, что там под землёй столько уже наворочено! И на днях поедем мы по совершенно новой развязке…
– Иногда человека по-настоящему характеризует вера в Бога. В последнее время многие стали  «верить». Кто-то пытается себя убедить в том, что это полезно, ходит в церковь. Но всё же мы в большинстве – бывшие атеисты…
– Бывшие атеисты, да. У меня отец был коммунистом, но у матери всё время дома была икона. Мать даже по секрету от отца меня крестила. Я родился в сорок восьмом году, 27 марта. А 30-го она меня сносила в церковь. Как раз был день Алексея, человека Божьего – это праздник религиозный такой. Поэтому мне имя такое и дали – Алексей. Не просто родители его придумали, а дал его батюшка в церкви. Крестик я, правда, не носил, потому что был пионером, комсомольцем. В партию вступать я, в общем-то,  не планировал, просто работал преподавателем в профтехучилище. И мне предложили стать директором училища, но с обязательным условием – вступить в партию. И вот я в 1973-м году вступил в КПСС, а в 74-м стал директором профтехучилища.
– А когда кризис был в КПСС и все демонстративно начали бросать партбилеты на стол…
– Нет, демонстративно я не бросал. Я был пропагандистом и секретарём партийной организации за рубежом. Всегда перед выездом за границу сдаётся военный билет и партбилет на хранение. Я вернулся, сижу дома в девяносто первом году на диване, только что друзья все разъехались, глухая ночь, часа, наверно, четыре уже было. И вдруг по телевизору пошло «Лебединое озеро». После этого я партбилет просто не получал и не пытался даже его найти. Я, так сказать, проанализировал тогда и Камбоджу, и просто вздохнул... (Улыбается.) Я не посчитал необходимым восстанавливать своё членство в партии. Жизнь показала, что я правильно поступил. Иначе бы опять – КПСС, КПРФ ли – утянули бы всех нас в те времена, которые мы уже капитально так прошли.
– А нет ли опасения, что следующий президент решит пойти другим путём –  как, к примеру, Лукашенко или Чавес. Можно ведь закрутить гайки, всё опять национализировать, ввести жёсткую цензуру…
– Нет, теперь это уже невозможно. Возврата к старому нет, потому что разрушены прежние механизмы. И психология людей коренным образом изменилась. Обратной дороги нет.
– Вы уверены, что преемственность курса Путина будет обеспечена?
– В Новосибирской области социология показывает необычайно высокий рейтинг президента Путина. Он зашкаливает за восемьдесят процентов. Меньше восьмидесяти  нет ни в одном населённом пункте. Такого сильного руководителя у нас очень давно не было.
– И вот он должен уйти...
– Да. И поэтому, естественно, народ будет голосовать за того, кого предложит Владимир Владимирович. Но я думаю, он нам всем дал понять свои намерения. Когда мы только получили право провести Олимпиаду в Сочи, Владимир Владимирович сказал, что он хотел бы открыть эту Олимпиаду. Это намёк, что через один срок мы опять изберём Путина президентом. И я думаю, никто не забудет проголосовать правильно.
– Хотя в России бывает всякое.
– В России бывает всякое, но я, допустим, хотел бы, чтобы на президентских выборах победил тот человек, которого назовёт Владимир Владимирович.  Мы одно время думали, что сделали ошибку, когда Ельцин вдруг откуда-то взял Путина, которого никто не знал. И тогда вспомните, сколько было критики.
– И неверия.
– Неверия, недоверия. Но он всему миру показал, как надо. И «заграницу» всю поставил на место. Поэтому такой сейчас у него авторитет. И у нас ни в одной сфере нет отставания: везде рост. Самолёты начали строить, свои локомотивы, вагоны, корабли...
– То есть теперь и без нефтедолларов смогли бы?
– Конечно. Армию вот усилили. Армия у нас уже совсем другая, боеспособная. А была умирающая, распадающаяся. Прогресс все видят. И зарплаты выше стали. Врачи получают, учителя получают, задержек с выплатами нет. И  трёхлетний бюджет, и план социально-экономического развития на три года обнадёживает: каждый год предусматривается рост, рост, рост. Взять хотя бы дорожное строительство. Я думаю, что и в Красноярске так же, как в Новосибирске, закипела работа. У нас в этом году финансирование дорожной отрасли по сравнению с прошлым годом возросло в два раза. С одной стороны, это благодаря миллиарду рублей, который  получили все города-миллионники на дорожное строительство. Вдобавок и вообще были  увеличены ассигнования на дорожную отрасль. У нас в прошлом году было четыре миллиарда с хвостиком, а в этом году восемь с лишним миллиардов. Мы вначале даже боялись: сможем ли освоить сразу в два раза возросшие суммы!
– Есть, однако, такой прозаический парадокс: чем больше человек «осваивает» и промышляет, тем плачевнее здоровье у его матери – природы. Вы не как политик, а как охотник можете ли сказать, что экологическую катастрофу ещё можно остановить? Или уже всё, необратимый процесс пошёл…
– Для этого люди должны прекратить работать. Отказаться от строительства  заводов. Мы в основном говорим об энергетике, а ведь любая энергетика нагревает атмосферу, в итоге – парниковый эффект.
– В Красноярском крае решили-таки достраивать Богучанскую ГЭС. Очередное мёртвое море зальёт живую тайгу, в чистейшем воздухе взметнутся дымные хвосты алюминиевых заводов, разнесётся тошнотворная вонь ЦБК…
– Вот-вот, а посчитайте всю выработанную электроэнергию. Столько уйдёт туда, в небо, промышленного тепла, что по-любому атмосфера своё получит.
– Замкнутый круг…
– Да. И мы знаем, что это сотни лет ещё может продолжаться.
– «На наш век хватит» – так, что ли, рассуждают «ответственные товарищи»?
– На наш век хватит, все действительно так думают. В противном случае надо выносить куда-то производство: на Луну, на Марс, может быть.
– Да надо хотя бы те же нанотехнологии осваивать активнее. Не следует уже эти гидроэлектростанции возводить. Нигде в мире их так изу-верски не строят, как в России.
– Гидроэлектростанции, конечно, разрушают природу. На примере Обского моря можно увидеть: берега обрываются, подмываются, море расширяется, становится мельче, заиливается. Приходится огромные средства вкладывать  в берегоукрепительные работы, которые ведутся постоянно. И в итоге это всё ещё дороже получается, чем построить плотину и выработать электроэнергию.
– Так всё-таки я могу вас записать как человека, который выступает против строительства Богучанской ГЭС?
– Нет, я за строительство Богучанской ГЭС. Но я против строительства всевозможных тепловых электростанций. Другого бережного пути нет, кроме как использовать энергию воды, солнечный свет, силу ветра. На Западе это практикуется весьма широко. У нас же почти совсем нет малой энергетики. А во многих странах на маленьких речках, в деревнях, стоит генератор в воде. Миниатюрная такая электростанция, которая работает только от течения реки. Приливно-отливные станции мы тоже плохо осваиваем. Ветростанции совсем не строим. Поезжайте в Голландию: ветряки по всей стране стоят. И там нет загрязнения атмосферы. Поэтому надо солнечные аккумуляторные батареи широко использовать. А мы всё огромное стараемся воздвигать.
– На посошок хотелось бы услышать от вас нечто утвердительное. Мол,  всё у нас получится, потому что… Или ничего у нас не получится…
– Да у нас уже всё получилось! У меня приятель есть – бывший губернатор, теперь он член Совета Федерации, так он сказал: «Жизнь изменилась, а никто не понимает, что она изменилась. И мне приходится сейчас воспитывать и внуков, и соседей».
– Чувствуется, что вы с юмором человек. И однажды случилось так…
– В Камбодже была ситуация интересная. Полпотовцы, уходя, взорвали  национальный банк в Пномпене. А нам для профтехцентра необходим был металл и нужны были замки. И один из моих сотрудников – Никульшин, такой хохол из Ростова-на-Дону, больше грек по национальности, чем русский, поехал туда и вырезал замки на хранилище. И набрал гору денег. Разумеется, деньги это были от предыдущего режима –  миллионов, наверно, двадцать риэлей. И мы разыгрывали вновь прибывших в Камбоджу. Каким образом? Подъёмные выдавали! Приезжает человек, я сижу в галстуке, с чемоданчиком, в шортах – всё как положено… Открываю чемодан, там деньги лежат пачечками, ведомость, как будто уже все расписались. «Получите, пожалуйста». Человек получает. Написано, например: «десять тысяч пятьсот шестьдесят один риэль». А шестьдесят один никак не выдашь, там только сотни. Я тогда беру ножницы и режу купюру пополам. Человек понять ничего не может: «Почему пополам разрезали?» Я говорю: «Смотри, номер на этой половинке и на этой половинке. Завтра утром поедешь на рынок, разменяешь. Ты мне ещё пять риэлей должен сдать. Отдашь мне завтра же пять риэлей!» Бедолага утром едет на рынок, набирает продуктов. А мы, ребята, делать-то нечего, ещё без жён, без детей там, мы рядом стоим на подхвате. И вот он начинает этими деньгами рассчитываться! А ему тут же показывают пакеты, изготовленные  из этих денег. Там на рынке клеили такие пакеты. Специи в них продавали – в пакетиках, склеенных из тысячных, десятитысячных купюр.
– В России за такие шуточки могли и того…
– Да всё нормально, просто розыгрыши были такие весёлые. Меня, кстати, тоже пытались разыграть, когда я приехал. Но у них не получилось ничего. Потому что я подъёмные получил в Москве, в долларах. И я приехал в Камбоджу уже с деньгами. И говорю: «Не, мне не надо вашу макулатуру. Я всё сам поменяю, как положено!» (Смеётся.)