начало на 1 стр.

И ещё. Я много слышал того, что там крутятся какие-то большие деньги. Я ничего такого не видел и не искал, я ездил на своей машине. Ни разу из гаража служебную не вызвал. В буфете там такая же свёкла, как в Доме кино. А то, что там действительно есть, – это желание украсть. А человек если умеет воровать, он и в редакции украдёт, и на фильме украдёт, и в больнице украдёт. Но если ты не взяточник, то не будешь брать «подарки» ни врачом, ни гинекологом, ни космонавтом. К сожалению, в России так гораздо проще, больше и лучше: воровать, будучи начальником. Но вокруг меня в Думе была не то что какая-то коррупция, а просто омерзительное количество глупых и ничтожных людей.
– Сейчас, говорят, изменилась ситуация…
– Я думаю, в худшую сторону, потому что сейчас стало совсем скучно. Если в наше время хотя бы какие-то клоуны встречались… Жириновский жару поддавал, был молодой и достаточно бойкий. Ныне покойный Марычев из Ленинграда всё женские титьки на себя любил нацеплять. А сейчас там вообще какая-то тоска и просто машина для голосования.
– То есть там совсем уж не смешной КВН…
– Не смешной, да. Сегодня к Жириновскому относятся с уважением и почтением. А тогда было вообще неприлично о нём говорить. Мы выращиваем таких специальных странных людей, чтобы затем с их помощью голоса оттянуть. И сами не понимаем, что такой человек вырабатывает просто сумасшедшее неуважение к нашей стране, к её парламентскому устройству и вообще к уровню мозгов нашего народа, который упорно выбирает и эту партию, и этого лидера.
– Вы упомянули про драку с ножами. Это была не армяно-азербайджанская резня?
– Нет, нет! Я же сказал, в моё время ничего подобного не было. Вначале мы жили в очень таком азербайджанском районе, на улице Петра Монтина. Потом, когда я стал уже аспирантом и женился, папа купил маленькую такую квартирку на проспекте Ленина, в так называемом Армянокенде – армянской части города. И я вам скажу, что никогда никаких распрей там не было. Как же иначе, когда в городе 37 процентов азербайджанцев и 34 процента армян? Многие должности там – портные, парикмахеры, телефонисты и другие ремесленные профессии – были, можно сказать, узурпированы армянами, примерно так, как азербайджанцы сейчас на рынках торгуют фруктами. Они ведь просто замечательные портные, среди армян и талантливых архитекторов, и врачей прекрасных множество. И, конечно, они находились в руководстве – партийном и государственном, потому что были целые армянские районы в Азербайджане, которыми руководили армяне. В частности – Нагорный Карабах. А в целом структура была такая: первое лицо – азербайджанец, второе – русский. А внутри уже – в бюро и так далее – могли встречаться и русский, и еврей, и все по одному. Политическая власть была в руках коренного народа. Но тогда национальных проблем практически не возникало, потому что были чётко объявлены правила игры.
– Почему же возникают проблемы сейчас?
– Потому, к примеру, что мы декларируем дружбу с американцами, а в это же время телевизионные шавки, и не только телевизионные, поливают американцев так, как будто у нас с ними идёт чуть ли не горячая война. Мы декларируем то, что СНГ – замечательное устройство, что СНГ нужно развивать, а на деле травим грузин, как каких-то крыс. Да, может, у них неудачный президент, он нам не нравится, но зачем же так обращаться с людьми – как с псами…
– Нет, лучше уж о старом добром прошлом вспоминать. Вот отправил вас товарищ Ахундов учиться в Москву…
– И учился я нам на Высших курсах кинорежиссёров и сценаристов Госкино. Эти два года были одними из самых счастливых, самых удачных, самых ярких в моей жизни. Хотя бы потому, что я увидел все картины, которые иначе никогда бы не увидел вообще. Нам показывали всё то, что было запрещено и закрыто и что хранилось только в специальном хранении «Госкино»: всего Феллини, всего Бертолуччи, всего Антониони, Бергмана, Куросаву.
– Пазолини и тогда не показывали, наверно?
– Показывали! Сейчас почти смешно похваляться подобным, когда всё доступно… Когда сейчас ругают, иногда справедливо, нынешнюю власть, я всегда думаю о том, как быстро люди забывают о трудностях и запретах. Сегодня можно ездить куда угодно, список турфирм в Москве занимает вот такую толстую книгу, только список! Это же не просто для олигархов услуги. Поехали по всему миру миллионы наших людей, которые никогда не уезжали дальше собственного носа или Кисловодска. Мой папа был крупнейший профессор, уважаемый человек. Всего раз в жизни он был в Болгарии! Мама вообще никогда не была за границей. А папа съездил в Болгарию и страшно гордился этим – что он попал за границу, повидал! А сейчас все в Турцию ездят, как к себе домой… А мы тогда, чтоб попасть на какой-то фильм, который нам в Баку привозили по линии кинематографистов, – раз в четыре месяца какую-то картину показать, какую-нибудь чёрно-белую пятую копию, – мы, счастливые, бежали смотреть туда, пробивались, бились. Ну и что? Сегодня во всех кинотеатрах, практически наравне с Америкой, Англией, Францией мы смотрим всё мировое кино. И все быстро привыкли к тому, что кругом сотни сортов чая, колбасы, рыбы. Хотя раньше, я помню, давали членам Союза кинематографистов по праздникам в «заказах» банку зелёного горошка, банку лечо – перец с соусом томатным, венгерский…
– Шпроты…
– Шпроты давали, пачку чая со слоником и два пакета гречки. Ещё бы – такое счастье было, особенно гречка и чай!
– Но присутствовала в этом, как сейчас кажется, даже какая-то романтика.
– Просто мироощущение было иное. А тогда, на курсах, сбылись самые интересные и неожиданные мои детские мечты. Например, в семье у нас была в то время коллекция пластинок на 78 оборотов, таких бьющихся чёрных дисков. И я ребёнком, сидя на полу, крутил ручку старого патефона и слушал всевозможные мелодии. Даже от Тарапуньки и Штепселя там было два музыкальных произведения, песни Петра Лещенко, всякое. И там была одна пластинка, любимая мной с детства, которая называлась… Мелодия эта сейчас служит заставкой к передаче Алексея Венедиктова на «Эхо Москвы». Наверное, тоже давно он её полюбил. На пластинке было написано: «Мост через реку Квай». Фокстрот». И там была такая штука (выразительно свистит. – Прим. И.Р.). Свистел голос, именно свистел. Очень приятная мелодия. Я её обожал. И вот, много лет спустя, я в первый день приезжаю на режиссёрские курсы, тороплюсь на занятия, опаздываю. Встречает меня завуч Наталья Васильевна Ерошина и начинает отчитывать, как школьника: «Гусман, вы опоздали, бла-бла-бла… На занятия!» А я стоял такой красный и думал: «Ёлки-палки, тебе уже 150 лет, ты учился 19 лет, закончил аспирантуру, школу, институт. И тебя как ребёнка сейчас отчитают, потом оп – и «садись, два». «…Идите занимайтесь!»
А у нас было вывешено расписание занятий, и первые две двухчасовки назывались «зарубежное кино». Поплёлся я, значит, в зал. Мы тогда учились в помещении театра-студии на улице Воровского, сейчас это Малая Никитская. Пришёл туда. А у нас был для просмотра такой микрозал, почти как с комнату, полуподвальчик. Но место было такое заметное, посторонних не пускали. И туда вела такая двойная дверь с небольшим тамбуром, а снаружи дверь была обита ватой и кожей с заклёпками, чтобы звук не проникал...
– …дерматин – по-нынешнему…
– …я, значит, открываю первую дверь, закрываю. Открываю вторую и слышу: «пара-парара-рам-пам-пам…» (Свистит ту самую мелодию с пластинки.) Оказалось, «Мост через реку Квай» – это известнейший фильм. О лагере военнопленных во время войны японцев с американцами, великая картина двухсерийная, огромная, где главная тема – как раз данная мелодия. Это там какой-то марш американо-английских войск. Вот такая история. Как же совпало, что я попал на эти курсы и как бы вернулся в детство, к моей любимой пластинке!
В тот же день мне выдали удостоверение и сказали, что с ним можно ходить в новый Дом кино на просмотр всех картин. Но «без льгот». Человек с деньгами мог оплатить визит с девушкой, женой или другом – на два лица. Удостоверение же давало право только лично тебе. И вот я пришёл туда вечером. Стоит роскошное, ярко освещённое здание. Я не мог, конечно, представить, что когда-то целых восемнадцать лет буду его директором! Я открыл дверь, вошёл. Тамара Леонидовна, царство ей небесное, сидела в окошечке. Я ей показал корочки. Меня все знали из-за КВНа, как ведущего кавээнщика. Кстати, мне это вообще в жизни помогало, такая палочка-выручалочка, открывавшая все двери и вызывавшая у людей улыбку, когда они на меня смотрели. И я взял у неё пропуск, поднялся по шикарной лестнице в зал. Фильм уже шёл, а там были такие портьеры, которые закрывали вид на экран. И немножко видно было сквозь щёлочку амфитеатр. А зал показался мне таким огромным, но не было ни одного свободного места, сидела элита Москвы! А над ней такой шустрый лучик кинопроектора дрожал. Музыка, фонограмма и – бесстрастный голос переводчика, который переводил с экрана: «Нет, … твою мать, ты б…, на х…, б…!» А я из Азербайджана приехал, где даже в компании ругаться матом было неприлично! А чтобы такое – с экрана! И доносил это всё уважаемый всеми Кирилл Разлогов!!! Но, оказывается, и тогда было модно, и сейчас – переводить, как написано, без купюр. Но – только для своих!
– А как тот фильм назывался, не помните?
– «Военный передвижной госпиталь MASH». Речь шла о госпитале во время войны, где хирурги работают и одновременно, совершая подвиги, они при этом шутят и всё такое. В общем-то, прекрасный фильм. (Смеётся.)
– Надо бы сказать и о фильме, который на долгие годы стал вашей визитной карточкой.
– В 1982-м году я закончил картину «Не бойся, я с тобой» по сценарию Юрия Дунского и Валерия Фрида. И с успехом её сдал на двух плёнках: кое-как смонтированное, склеенное изображение на одной и отдельно – звук. Второе творческое объединение «Экран» во главе с Борисом Михайловичем Хессиным. На ура всё это приняли, звонили авторам сценария, говорили, что да, Юлий снял такую замечательную картину, молодец, ура-ура, вперёд-вперёд! И я, гордый, уехал завершать картину: делать титры, вычищать, готовить всё на одной плёнке и печатать копию. Первая копия предполагается как бы формально тоже для сдачи этому же самому худсовету. Приехал я во второй раз на худсовет, все те же лица сидят... Показываю картину, в которой всё то же самое, только уже замечательное изображение, замечательный звук, титры прекрасные придуманы. И вдруг тот же самый худсовет начинает нести меня по кочкам! Если прежде они говорили, что я гений и новый Феллини, то сейчас следовало смыть плёнку и повеситься.
Я в ужасе выхожу, ничего не понимаю и спрашиваю у куратора Володи Касатонова: «Что они, с ума сошли, что ли?» Он говорит: «Да нет, понимаешь, они же не могут сказать: «Вчера Боря был в ЦК КПСС, и ему сказали, что принято совместное постановление ЦК КПСС и КГБ о запрете каратэ. Они тебе об этом прямо не могут заявить, вот и говорят о «художественных достоинствах». В общем, меня послали наверх, в главную редакцию кинопрограмм, которую возглавляла тогда Надежда Александровна Севрук. Это редакторша, которая безжалостно резала фильмы, не выпускала многие из них в прокат. Но она же уже дала мне «добро» на переделку, на то, что поставят фильм в сетку проката. Я, значит, весь нахохлился, сгорбился, из носа пар идёт, как у конька-горбунка, от бешенства... Думаю: «Нет, я ни за что не сдамся!»
Вхожу, сидит очаровательная женщина, не очень молодая, но очень милая, здоровается. Я сажусь такой насторожённый и сбоку на неё смотрю. Понимаю: ага, мягко стелешь, да жёстко спать! Она говорит: «Ну что, я вас поздравляю, вы сняли замечательную картину!» Я про себя думаю: «Ага, значит, понагнали там напрасных страстей про каратэ!» – и спрашиваю: «А каратэ?» – «Да какое же это каратэ? Как у вас называется национальная азербайджанская борьба?» Я говорю: «Гюлеш». – «Вот это и есть борьба гюлеш – национальная, замечательная. А каратэ там никакого нет, забудьте. Вы только одну фразу переделайте, давайте «я тебя убью» заменим на «я тебя не люблю» – и всё будет нормально!» Так и вышло. Мы с ней подружились. Замечательно всё сделали.
– И вы проснулись знаменитым…
– Впервые такое ощущение возникло у меня, когда я был ещё в рядах КВНа. У нас был первый КВН с Воронежем, и жили мы в гостинице «Спутник» на Ленинском проспекте. И как-то ночью я пришёл совершенно такой усталый: там декорации грузили, банкет был. И мне что-то на входе рявкнула дежурная: «Шляетесь тут за полночь, покоя никакого нет, бу-бу-бу». Я взял ключ, пошёл, упал и где-то в двенадцать проснулся еле живой. Выхожу – и вдруг на меня смотрит та же дежурная и прямо тает: «Ой, Гусман, живой! Дайте автограф». Вот так я в первый раз в жизни автограф дал! (Смеётся.) И, мне кажется, я продолжаю по жизни сохранять такую весёлость…
– Непосредственность осталась, да? Но это скорее от природы, чем оттого, что вы КВНом занимались.
– Увы, молодёжь уже не чувствует во мне своего. Уважаемый человек, я им вообще-то симпатичен… Но они как бы соблюдают эту дистанцию – социальную, возрастную. А мне бы хотелось, чтобы любой мог запросто подойти…
– Но они же заигрывают с вами как с мэтром жюри. С Масляковым и с вами – два культовых персонажа. Эрнст вот ещё сейчас стал «обожествляться»…
– В этом всё в порядке. Я сейчас не об этом. Обидно же, так происходит, что… Я, например, знаю прекрасно молодёжную музыку. Я прекрасно знаю молодёжное кино…
– А они думают, что вы – зануда-функционер?
– Эх… (Вздыхает.) Они ко мне очень хорошо относятся, они вообще уважают взрослых, но как бы боятся, что я возьму и выпалю: «А что ты так со мной разговариваешь, щенок?!»
– Опасаются наездов именно с вашей стороны?
– В принципе, когда я тебе в отцы гожусь, в дедушки даже, это естественно. Есть ведь такое понятие: «конфликт поколений». И вообще вся эта проблема «отцов и детей». У меня всегда она смех вызывала, потому как мне кажется, что всё достаточно нескучно придумано. У одних людей конфликт всегда со всеми: с детьми, с отцами, с самими собой. А у других как бы вообще ничего такого, абсолютно этой проблемы нет. У меня – хотя бы потому, что ни с моей дочерью, ни с моими племянниками, ни с их друзьями никакой разницы я никогда не чувствовал. Я очень не люблю, когда априорно уважают любого старика и сюсюкают с любым ребёнком. Не все дети – ангелы, не все старики – мудрецы. Если старый Гитлер дожил бы до семидесяти лет, что, надо было сказать: «Ой, уважаемый дедушка Адольф…»?
– С Пиночетом вон сюсюкались.
– Ну да. Но с Пиночетом сюсюкались не поэтому. Просто было много разных взглядов на его роль в истории страны, а не потому, что он был такой старенький. Наоборот, его в суд таскали, обижали, доставали до самой смерти. То же самое – дети: если ему там десять-двенадцать лет, он уже обязательно «милый мальчик». А «милые мальчики», бывает, и убить могут, и украсть могут, и обмануть по-крупному. И поэтому… для меня люди с возрастом не меняются. Как были хулиганами в моё детское время, так они и сейчас есть. Как были какие-то дурачки, так и сейчас они ими остаются. Но мне кажется, эта наша молодёжь, она замечательная. И очень она мне нравится. Я совершенно не разделяю все эти оханья, крики и сопли-вопли, что молодёжь интересуется только дискотеками, наркотиками и всем подобным. Хотя бы пример молодёжи, которая играет в КВН, это опровергает. А по самому приблизительному подсчёту, минимально в КВН во всём мире играет пять миллионов человек. Простите, но пять миллионов молодых людей – это сила!
– А современный российский кинематограф вам нравится?
– Могу сказать, что наше кино действительно на подъёме. Это абсолютно точно. В этом году только с помощью «Госкино», Союза кинематографистов и Министерства культуры России снимается двести девятнадцать работ. Это больше, чем при советской власти! Настоящий такой прыжок, прорыв. А ведь у нас ещё снимаются тысячи серий для сериалов, а каждая серия – пусть даже самая примитивная – это небольшой, но фильм нормальный – с сюжетом, с актёрами, светом. И всего этого – множество.
Но тут речь идёт о количественном показателе. Если же вспомнить о качестве, то могу сказать, что сейчас мало ставится шедевров. Практически их нет или они очень редки: Герман, к примеру, когда снимает. Но зато много всякого дерьма – стрелялок, дерзких молодёжных комедий и фильмов «про это», которые придуманы для того, чтобы за небольшие вложенные деньги сшибить хорошие бабки.
Но одновременно есть и два направления, которые, так сказать, внушают некую надежду. Одно направление – так называемый мейнстрим, когда ставятся серьёзные, большие произведения высокого качества или развлекательные произведения, рассчитанные на охват большой аудитории, мощную рекламу и возврат денег. Это «Ночной дозор», «Дневной дозор», «Турецкий гамбит»… Это хорошие фильмы, их не надо стыдиться, потому что хоть они и сняты с целью развлечения и увлечения, это работы хорошего качества. И они делают честь своим создателям.
Что ещё более серьёзно: есть немало фильмов, которые раздвигают так называемые артхаусные горизонты и существуют для высокохудожественных произведений. В этом году я был на двенадцати-пятнадцати фильмах, которые могли смело претендовать на национальную премию «Ника» – нашу старейшую, главную и наиболее уважаемую премию. Это всё тот же «Остров», «Свободное плавание» Хлебникова, «Эйфория» Воропаева, «Гадкие лебеди» Лопушанского, «Андерсен» Рязанова, «Жара» Гигинеишвили, «Питер FM» Бычковой, я могу список этот продолжать…
– Вы ведь, кстати, отец-основатель премии «Ника»…
– Да, и о «Нике» можно разговаривать часами, ведь как раз в этом году ей двадцать лет. Она родилась ещё в союзное время, пережила эпоху советской власти, эпоху Горбачёва, Ельцина, сейчас вот уже и Путина. На неё нападали, её хотели загрызть, скушать, закрыть. Но она выжила, к счастью. И сейчас сильна, как никогда. Хочу ещё сказать, что уникальная «Ника» породила огромное количество подражателей, в том числе телевизионных, кинематографических, драматических и любых других. Сейчас едва ли не в каждой области вручаются такие премии, точные копии нашей «Ники». И если бы я получил причитающееся за авторские права, то стал бы миллиардером.
– Один из ваших любимых фильмов – ну просто «всех времён и народов»…
– Я очень плохо воспринимаю вопросы типа «ваш день недели», «ваш цвет», «ваши любимые женщины». Очень много прекрасных и даже великих фильмов – и как выделить какой-то один? Как можно сравнить «8 1/2», «Семь самураев», «Великолепную семёрку», «В джазе только девушки», «Индиану Джонс» и ещё десяток-другой первоклассных фильмов? Я так устроен, что люблю и очень серьёзное кино, и развлекательное тоже. И до сих пор, будучи очень известным человеком, хожу в кино, в обычные московские кинотеатры – просто так, на сеансы, где одна молодёжь. И выгляжу там Дедом Мазаем, который гуляет вместе с зайцами, – и это довольно смешно. Но могу сказать, что я всё равно хотел бы не отрываться ни от корней, ни от людей, ни от моего родного Баку, ни от моего родного класса, ни от моих друзей. Я очень не люблю, когда люди, добившись чего-нибудь в общественной деятельности – не важно, на каком поприще, – начинают что-то мнить, изображать из себя, задирать нос… Возможно, я ещё мало чего достиг, но всё равно мне кажется, что в этом простом кинотеатре я заряжаюсь энергией зала гораздо больше, чем сидя перед роскошным экраном у себя дома.
– А что ещё может подпитать вас энергией? «Тайно» синагогу не посещаете?
– Правильная религия должна прививаться с детства, когда ты не раздумываешь, а просто выполняешь какие-то ритуалы и рекомендации. Я бы очень хотел быть верующим, потому что так легче живётся. Тогда гораздо проще. Причём, говоря «верующий», я не акцентирую внимание на том, что есть некая недоступная нам сила, которая создала эту Землю. Возможно, так оно и есть. Но, во-первых, мне кажется, что нету богов мусульманских, еврейских, православных, католических, буддистских. Я думаю, для всего человечества Бог один. Всё остальное – это просто некие оформления его непонятной и недоступной сущности различными человеческими обрядами, ритуалами и символами. Но, в принципе, всё это очень хорошо, и, как сказал Вольтер, если бы Бога не было, его нужно было бы выдумать. Повторяю: человеку, когда он верит, жить намного легче. У него есть тогда моральные принципы и постулаты, которые он, по крайней мере, старается не нарушать. Ему и умирать тогда не так страшно.
– Но вы таки атеист, весёлый и находчивый?
– Я к этому подхожу так, что с удовольствием соблюдаю обряды. Когда бывают еврейские религиозные праздники, я помогаю, посещаю синагоги. Точно так же я могу прийти и в церковь. Вот, например, мне нравится мой товарищ, он такой известный олигарх, который помогает и православным, и евреям, и мусульманам. И это, мне кажется, очень благородно и правильно. Самое для меня ужасное и ненавистное – это конфессиональная рознь, а ещё к тому же весна… фу, ты! …а ещё к тому же война... Это, я считаю, совсем уж недопустимо. Но, увы, вся история человечества полна этих войн – не только христиан с мусульманами, но и христиан с христианами. Кто правильнее трактует волю надменной этой, мощной Высшей Силы… Мне кажется, это не очень хорошо. Поэтому то, что называется экуменические желания, примирения и диалоги разных религий, я поддерживаю. А остальное – все эти истовые клятвы, что мы – самые правильно понимающие волю Аллаха или Христа, – мне кажется, всё это «от лукавого».
– Ну и, как говорится, «финальная песня» кавээнщика…
– В восьмидесятые годы мне лишь по стечению обстоятельств не удалось зацепиться за хорошую должность в Америке. И тогда не было бы у меня в жизни ни Дома кино, ни всего того, что произошло впоследствии. А был бы сейчас скромный или нескромный режиссёр американского кино и педагог провинциального университета. Точно так же, если бы не пресловутая история с Думой, я бы не снял фильм «Парк Советского периода», премьера которого с огромным успехом прошла седьмого ноября прошлого года в московском кинотеатре «Октябрь». Я бы не поставил спектакль-мюзикл «Человек из Ламанчи», с великим актёром Владимиром Михайловичем Зельдиным и с Тамарой Гвердцители, который уже пятьдесят девять раз прошёл с ошеломляющим успехом, с аншлагами, в Театре Армии. А Зельдину, между прочим, девяносто два года, но он поёт, танцует, дерётся! По собственному его выражению, я ему продлил жизнь, что во многом справедливо. Я на это поработал – точно. Всего этого не произошло бы. И, конечно, я сейчас в кино. И поэтому я счастлив.
Я уже взрослый мальчик и могу сказать, что чем бы я в жизни ни занимался, – а я был и врачом, и политиком, и менеджером, – всё равно могу сказать, что самым счастливым я себя чувствовал на репетициях в театре и на съёмках в студии. Это действительно моё призвание.
– И КВН, наверно, тоже.
– КВН – просто моя судьба. КВН – это моя молодость. Я сегодня в жюри. С этими мальчишками я себя чувствую их ровесником. Просто считаю себя более опытным и более сильным кавээнщиком, чем они. Хотя и они очень много чего умеют. Наша сильная сторона была импровизация. А они более квалифицированные артисты и музыканты. В любом случае я ими горжусь. И очень их люблю.