«Милая, ты меня более чем радуешь, но я сейчас в Сибири», – он отложил телефон, и мы продолжили есть свинину на рёбрышках. «Свинина была замороженная, а овощи нужно пропитывать подливкой», – как бы между прочим «пожюрил» он кухонный бомонд при расчёте.
«Ох ты, какой молодец! Вот так герой – на подержанной развалюхе бедолага пытается изобразить героя «Формулы-1». Это уже реакция Гусмана «после обеда», когда на светофоре некий юный лихач так пришпорил своего вполне ещё резвого «мерина», что на наше степенное авто полетели камни.
«Солнышко, если ты думаешь, что такой вот Дед Мороз будет и впредь появляться перед тобой даже летом, то сибирский солярий – это действительно твой уровень». Кому и о чём это – оставлю без комментария.
Но вам уже ясно, что кавээнщик в этом видавшем виды господине живёт и побеждает.
А мне вполне комфортно, что моё сотое по счёту первополосное интервью для первоклассной газеты пропитал соком экспрессии такой всё ещё свежий фрукт, как маэстро Гусман.

– Юлий Соломонович, не в честь ли Юлия Цезаря вас назвали?
– Нет, меня назвали не в честь Цезаря, а в честь моего дедушки Юлия, который носил очень красивую украинскую фамилию Барсук. И вот я по линии мамы как раз – Барсук. Так что когда я пишу что-нибудь, ставлю подпись и хочу, чтобы меня не узнали, я подписываюсь отнюдь не как какое-то животное, а настоящей фамилией моей мамы. Её звали Луиза Барсук. А вообще я родился в очень интересной семье. Я – бакинец. И всегда с гордостью это подчёркиваю. Мне всегда неприятно бывает, если люди не помнят свою малую родину. Пробившись из деревни в уездный город, а из уездного города в столицу, с гордостью говорят: «Мы – москвичи!» Или питерцы, или красноярцы, сути это не меняет.
…Где-то на берегу прекрасного тёплого моря я вырос. И до сих пор запах солнца, запах инжира, запах жидкого так называемого асфальта для плоских крыш, который называется «кир». Этот кир варили на улицах люди, похожие на чертей, – чёрные, грязные, прожжённые в этом бакинско-июльском аду. Свои огромные котлы они топили дровами, и вся улица была в дыму и копоти. Но мы знали, что это неизбежно. Если раз в три года меняют крышу у соседей или у нас, то следовало терпеть и молчать, потому что никакой другой методики тогда не было. И они на таком примитивном, как в Древней Греции, устройстве – верёвка и специальная палка с колёсиком – зачерпывали это бурлящее варево, поднимали на верхотуру и там выливали. Невероятно колоритное, конечно, было зрелище…
А ещё меня запах моря Каспийского, ни с чем не сравнимый, до сих пор преследует. И я всегда возвращаюсь в наш город с огромным чувством радости, любви…
– …и ностальгии?
– Это так. Дело ещё в том, что город, где я жил, как все тогдашние города, был очень бедный, но по-настоящему дружный, весёлый. Я назову сейчас понятие, которое нынче или забыто, или, может, как бы не в моде, поскольку сейчас модно слово «борьба» и термин «борьба с терроризмом». А самое модное тогда явление называлось просто и ёмко – «дружба народов». В Баку действительно дружно жили азербайджанцы, армяне, русские, лезгины, грузины, евреи, украинцы… И я, когда учился в школе, даже не знал, кто есть кто. Меня это не интересовало, потому что это вообще не было принято. О человеке судили по его делам. Как, например, о моём папе – Соломоне Васильевиче Гусмане, который начал войну младшим лейтенантом, а закончил капитаном первого ранга и главным врачом Каспийской флотилии. И профессором потом был крупнейшим, и врачом-терапевтом. А моя мама всю войну была военным переводчиком, потом стала профессором, доктором наук, проректором. Она преподавала английский язык, методику его обучения в азербайджанских школах.
Я всегда испытывал чувство гордости и очень большой внутренней наполненности оттого, что я происхожу из такой замечательной семьи. И мне кажется неправильным, что при советской власти династическое происхождение казалось чем-то предосудительным, мол, кому-то всё предоставляется по блату – сын юриста шёл в юристы, а сын журналиста шёл в журналисты. Так, мне кажется, это естественно. Поэтому я и пошёл в медицину, как старший сын профессора Гусмана. Но медицина меня не очень увлекла. Перед моими глазами был всегда пример великого врача, моего отца, действительно настоящего специалиста и человека. И я не мог быть таким, как он, потому что меня вообще это не волновало.
– А вы не преувеличиваете?
– Нет, зачем же… Я помню, как я приезжал к папе в больницу. Тогда он лечил всех руководителей республик с Кавказа, он ведь до конца дней руководил огромной терапевтической клиникой в районе Баку Сабунчи, есть там такой городской посёлок. В клинике было пять этажей. И когда папа делал обход, к нему подбегала нянечка и кричала: «Профессор, профессор, Соломон Васильевич, у больного Мамедова моча пошла!» И показывала эту мензурку или пробирку с мочой. А папа с такой радостью, с такой счастливой улыбкой смотрел на эту мочу, как будто показывали ему алмазы. Вообще, конечно, в то время уважение друг к другу и к профессии было потрясающим.
– А как появилась профессия «кавээнщик»?
– Мы жили действительно бедно, как и вся страна. Но, повторяю, весело и дружно. Ещё в школьные годы я увлёкся самодеятельностью, потом КВНом, который появился у нас в 1964-м. Мы тогда впервые приняли сигнал московского Центрального телевидения, и перед нами раскинулся, распахнулся невероятный мир «Голубого огонька», концертов из Москвы, программы «Время» и, конечно, КВНа. Мы все резко заболели КВНом: все школы, профтехучилища, институты, конструкторские бюро, нефтяные промыслы. Появилось первенство города по КВНу. Возник огромный клуб. Меня выбрали его председателем.
…Шла по местному телевидению программа очень хорошая. И к нам потом приехали из Москвы редакторы московского КВНа: Марианна Краснянская, Марат Гюльбекян, редактор и режиссёр Белла Сергеева, её ассистентка – прелестная Светлана, ставшая впоследствии Светланой Масляковой, когда вышла замуж за Александра Васильевича. Она тогда была просто ассистентка, а сейчас – ведущий режиссёр нашего телевидения.
Нам очень помогали в то время покойный ныне Альберт Аксельрод – один из людей, кто придумал КВН. Он рано ушёл из жизни. И Марк Розовский, семидесятилетие которого недавно отмечали. Вот так быстро бежит время. А в шестидесятые годы это был если не пацан, то молодой человек, полный энтузиазма. И он буквально сбил меня с пути истинного, на всю жизнь привил мне любовь к киноискусству. Я написал диссертацию по медицине, но пришёл к отцу и сказал: «Папа, вот диссертацию я написал, но прошу меня извинить: я не могу. Я хочу быть режиссёром!»
– Папе плохо не стало?
– Там было всё – и буря негодования, и убедительная аргументация, но я был непоколебим. И вот, спустя какое-то время, в ЦК партии на бюро сам первый секретарь Ахундов меня спросил: «Что ты хочешь за свои победы?» Мы ведь тогда уже выиграли все КВНы, и я мог бы сказать: «Знаете, хочу машину, квартиру, дачу…» А у нас не было ничего: ни машины, ни дачи, ни нормальной квартиры, потому что у нас была коммуналка с удобствами во дворе. Я сказал, что хочу путёвку от Азербайджана на Высшие режиссёрские курсы в Москве, для получения второго образования. Тогда это было практически невозможно. И Ахундов закричал: «Видите, какой молодец! Вы все хапаете, всё хотите материальных благ, а парень хочет учиться. Езжай, сынок, учись!» И я уехал в режиссёрскую азербайджанскую мастерскую. Закончил, поставил новый спектакль на телевидении, впоследствии руководил многими программами. Я снял девять фильмов. В том числе, я думаю, два известных. Один, которому уже двадцать пять лет, – «Не бойся, я с тобой». В главных ролях Полад Бюль-Бюль-оглы, Лев Дуров, Сергей Юрский – такой истерн приключенческо-музыкальный в горах Азербайджана. А второй фильм вышел совсем недавно – «Парк Советского периода», в прошлом году была премьера. А восьмого марта этого года его показали по Первому каналу. Кроме этого, я ставил спектакли во всём мире: и в Азербайджане, и в России, и в Америке, и в Корее, и в Китае, и в Японии...
– Вы и в жизни немало «спектаклей» повидали…
– Да, почти двадцать лет я проработал директором Центрального Дома кинематографистов, был депутатом Государственной Думы, куда прошёл по списку «Выбора России». Организовывать первую демократическую партию в нашей стране помогал Егору Гайдару, Геннадию Бурбулису, Анатолию Чубайсу. Но, если честно, политика меня не увлекла ни в советском, ни в российском преломлении. К примеру, я никогда одномоментно не видел столько неприятных людей, сколько увидел их в Думе. И не было для меня в жизни более неприятного места, чем Государственная Дума. А ведь я совсем не белоручка, не чистоплюй, не из Швейцарии приехал. Я собирал хлопок на полях Исмаиллинского района Азербайджана. Вскрывал трупы в больнице, учась в мединституте. Служил в пятьдесят четвёртом танковом полку в Ленкорани, видел всё – и драку с ножами на улицах, и вырос сам на улице, так сказать… Но меня в Думе буквально сразило это чванство. Никогда ранее я не общался с таким количеством неприятных, дико бездарных людей, озабоченных одним: демагогией, ложью и воровством. Из таких у нас и получаются самые «замечательные» политические деятели. Так что с тех пор я зарёкся «идти во власть», хотя было бы очень интересно для изучения власти изнутри.

продолжение на 3 стр.