начало на 1 стр.

Более того, когда в восьмидесятых к власти пришёл Горбачёв, я страшно обрадовался, поскольку подумал, что наконец-то будет построен тот самый социализм, о котором я мечтал. Скажем так, «социализм с человеческим лицом», то есть демократический социализм, когда с одной стороны будут все те социальные блага, которые гарантирует именно социализм, а с другой – все демократические права, которые есть в демократических западных обществах. Конечно же, я заблуждался, однако это была такая искренняя надежда. Она прожила недолго, но всё-таки она была.
– Очень интересно было бы узнать о вашей работе с великим поэтом Самуилом Маршаком.
– Дело в том, что когда я приехал, мне надо было выучить русский язык, я ведь его плохо знал. А в то время я очень увлекался биологией, точнее – теорией академика Павлова об условных рефлексах. Меня особо интересовал человеческий мозг. И я, как бы по призванию, поступал на биофак. Кстати, замечу в скобках, что я сдал конкурсные экзамены, набрав 24 балла из 25, что было абсолютно проходным результатом. Но меня не приняли! И одна добрая женщина потом отвела меня в сторонку... Она работала в экзаменационной комиссии и сказала мне, что, конечно, я прошёл, но дело в том, что у меня биография не очень подходящая, поскольку я вырос за рубежом. И, кроме того, у меня фамилия какая-то не совсем православная. И что, собственно, поэтому-то меня и не приняли. Об этом я, разумеется, рассказал своему отцу, задав ему отчаянный вопрос: «Интересно, куда ты меня привёз? Что за такая замечательная страна, где фамилия имеет решающее значение, а вполне приличная биография признаётся ненормальной?!»
В конце концов я всё же был принят. Благодаря активным действиям моего отца. Но где-то к третьему курсу я понял, что никакой я не учёный. И пусть биология – совершенно замечательная наука, и я нисколько не жалею о том, что я получил естественно-научное образование, но всё-таки это – не моё… К тому времени я стал основательно увлекаться переводами английской поэзии на русский язык. Я как раз окончил университет, причём очень прилично – настолько, что мне предложили аспирантуру. Я отказался и от аспирантуры, и от профессии биолога, что было не простым решением, всё-таки пять лет… И, конечно, очень огорчились мои родители, которые видели своего сына будущим учёным. Я же ясно понимал, что это не моё и надо уходить, пока не поздно. А «по инерции» занимался медицинскими и биологическими переводами, зарабатывая на жизнь. А так – для себя, для души – переводил стихи. И каким-то образом (я до сих пор не знаю – как!) мои пробы пера попали к Самуилу Яковлевичу Маршаку. Последовал звонок от его экономки, что со мной хочет увидеться Маршак. Конечно, для меня это было невероятно!
– Как видно, неплохи были ваши стихи…
– Возможно. Я когда к нему пришёл, он предложил мне быть его литературным секретарём. На самом деле это громкое название, а так-то просто я отвечал на его письма. Но зато он иногда смотрел мои переводы, часто читал мне свои новые стихи, много разговаривал со мной о русской литературе. Я, по сути дела, заново постиг её благодаря Маршаку. К нему приходили тогда совсем ещё молодые Ахмадулина, Вознесенский, Евтушенко: читали свои стихи. Я имел право сидеть тихо в углу и слушать. К нему приходил и очень близкий ему Александр Трифонович Твардовский. Впервые поэма «За далью даль» была читана у Маршака. И опять-таки я имел счастье при этом присутствовать. Так что, конечно, этот опыт был замечательный. Хотя я и не стал переводчиком. Я тоже в какой-то момент понял, что всё-таки не хочу заниматься всю жизнь только этим. Но всё равно эти два года, что я работал у Маршака, для меня были замечательным временем.
– А кто ещё сыграл в вашей судьбе большую роль как мыслитель, как наставник?
– Это человек, с которым очень дружил мой отец, когда они ещё жили в Париже, – Иосиф Давыдович Гордон. Он тоже был из Петербурга, уехал в двадцать, по-моему, пятом году и вернулся в Советский Союз в тридцать шестом. Разумеется, вскоре он был арестован и приговорён к двадцати пяти годам лагерей как английский шпион, хотя вообще-то он жил во Франции. Был реабилитирован только в пятьдесят четвёртом году. Конечно, отец потерял его след. И вот совершенно случайно они встретились в Москве. В пятьдесят пятом моего отца и маму опять отправили работать в Германию. И мои родители предложили Иосифу Давыдовичу и его жене Нине Павловне пожить у нас в квартире, поскольку у них своего жилья тогда ещё не было. И следующие два с половиной года они жили у нас. Иосиф Давыдович стал для меня, можно сказать, вторым отцом. Это был человек совершенно поразительной честности. Я просто очень-очень любил и люблю его. Его давно уже нет в живых, к сожалению, но он как-то, не знаю, как сказать… он выстроил для меня определённые моральные ориентиры, некоторые правила жизни, которые оказались для меня крайне важными. Как-то он мне сказал: «Когда-нибудь утром, когда вы пойдёте в ванную, чтобы чистить зубы или бриться, не дай вам Бог, увидев своё отражение в зеркале, испытать желание плюнуть в это отражение». Весьма, на мой взгляд, ёмкая формулировка, которая мне тоже очень сильно помогла.
– В современном мире наверняка есть тенденции, которые вас тревожат или вызывают неприятие. Возможно, с позиции опытного человека вы за что-то осуждаете нынешний безбашенный наш молодняк…
– Старшее поколение испокон века судило младшее или молодое. Если я не ошибаюсь, ещё Аристотель говорил, что, «глядя на молодое поколение, я понимаю, что нет будущего». А это было всё-таки сколько уже тысяч лет назад... То есть это довольно характерно: брюзжание по поводу того, что «молодёжь не та». Я подобным заниматься не буду.
Но есть некоторые тенденции, которые меня пугают. Глобализация меня пугает. В каком смысле? Она, на мой взгляд, приводит к единообразию – к тому, чтобы везде всё было более-менее одинаковое. Теряются национальные особенности. Даже национальная кухня становится не национальной, а какой-то общепринятой. Я боюсь этой тенденции. Я не знаю, насколько она восторжествует, но она есть. И мне она не нравится. Правда, она меня не сильно беспокоит, потому что меня-то это не очень сильно заденет, ведь во время этого «одинакового будущего» – через пятьдесят, шестьдесят, восемьдесят лет – меня просто не будет на свете.
Меня беспокоит и коммерциализация, в частности – телевизионная. И вообще коммерциализация всех средств массовой информации, когда главным становится заработок и вопрос – сколько на этом можно заработать? Идёт поиск самого общего знаменателя, а значит – невольное снижение качества предлагаемого продукта. Не в смысле того, как профессионально он сделан, а насколько требователен подход к потребителю – чтобы он думал, сопереживал, а не просто впитывал, как губка, всё, что ему дают.
Меня беспокоит, когда, к примеру, в качестве главной новости даётся вовсе не главное, а то, что может привлечь внимание. И если это делать изо дня в день, то постепенно теряется понимание того, а что же, на самом деле, главное? Уже главным кажется то, что так настойчиво предлагается. В своё время у нас был интересный спор с Леонидом Парфёновым, которого я очень-очень уважаю и высоко ценю. Это было во время, когда в Европе вышли из берегов разные реки, в том числе Влтава в Чехии, и в Праге затопило знаменитый Карлов мост, памятник, если я не ошибаюсь, двенадцатого века. Ну, и помимо всего прочего, там утонул в зоопарке слон. Так вот, наш спор состоял в следующем: Парфёнов говорил, что надо начинать самые первые новости со слона, потому что это неожиданно, это необычно, это сразу привлечёт зрителя: «Вы его таким образом удержите, вы должны как бы всадить гарпун – и потом удержать свою аудиторию». Моё возражение было следующим: если каждый раз новости начинать, условно говоря, с утонувшего слона, то постепенно ваша аудитория начнёт считать, что это важнее, чем, скажем, то, что потерян великий памятник истории и искусства, в данном случае – Карлов мост в Праге. То есть ориентация зрителя теряется. Вот это как раз и происходит сегодня, причём не только у нас, а вообще в мире. Меня это тоже беспокоит.
И наконец, наверно, последнее: я всё больше и больше убеждаюсь в том, что человечество не учится. Оно совершает одни и те же ошибки, фигурально говоря, наступает на одни и те же грабли. Но если когда-то грабли – это были грабли с деревянной ручкой, и в худшем случае ты получал по лбу и у тебя вырастала какая-то шишка, то сегодня грабли-то другие! Там не деревянные ручки, там ядерные ручки, там экологическая ручка и так далее. И я очень опасаюсь, что, наступив в очередной раз на уже современные грабли, человечество погубит себя, погубит мир. То, что происходит сейчас с погодой, это далеко не шутки. Это абсолютно серьёзные вещи, несмотря на то, что есть люди, которые отрицают даже существование этой проблемы. То, что происходит с экологией, это совершенно очевидные вещи, и я не понимаю вообще – человечество уразумеет ли это вовремя? И изменит ли оно свой образ жизни? Придётся ведь кардинально менять образ жизни, придётся по-другому потреблять. Мы вообще все превратились в общество потребления, мы хотим всё больше и больше иметь вещей. Вещизм буквально захлестнул не только нас в России, но вообще людей во всём мире. И вот результат – очень плачевный.
Я уж и не упоминаю о глобальной потере каких-то духовных принципов, а просто говорю о реальном развитии мира. Это вещи, которые меня беспокоят, и это не имеет отношения к молодёжи: мол, молодёжь такая или не такая. Это общая тенденция, которую я вижу на нашем глобусе, если можно так выразиться.
– Одно из проявлений упомянутой вами коммерциализации телевидения – феномен успеха такого деятеля, как Андрей Малахов. Он номер один по рейтингам, но понятно же, что это очень условно...
– Что условно? Рейтинг? Рейтинг – не условно.
– То, что высота этого рейтинга не делает чести ни самому Малахову, ни, тем более, его начальству.
– Давайте так: делает ли это честь зрителю? Значит, вопрос первый: если рейтинг Малахова действительно такой необыкновенно высокий, это значит – то, что делает Малахов, нравится зрителю. Потому что коммерческое телевидение никогда не будет давать в прайм-тайме то, что не интересно зрителю. Достаточно рейтингу упасть, как уберут программу вообще и постараются заменить её чем-то другим. Следовательно, проблема не в Малахове. Вопрос в том, что коммерческое телевидение ищет, как найти самую большую аудиторию. Может быть, лучше такая программа, может – другая… Идёт поиск. И вот находится Андрей Малахов, человек очень неглупый. Я бы сказал, человек способный. В жизни – совсем не похожий на того, который появляется на экране. И он делает то, что он делает. И оказывается, это очень нравится публике! Так вопрос: к кому претензии? К Малахову или к публике? Просто у нас такая нетребовательная публика. Можно мне возразить: а почему телевидению не попытаться поднять планку? А потому что оно коммерческое. Вот, скажем, Первый канал будет поднимать планку, а НТВ при этом будет давать программу «Максимум» – и чего? И народ станет смотреть программу «Максимум», а не поднятую планку.
В конце концов, не у всех одинаковые потребности в чём бы то ни было. Кто-то читает классику, а кто-то бульварную литературу. И ничего с этим не поделаешь. Но у нас в России сегодня нет альтернативы. И поэтому у нас телевидение, по сути, бульварное.
– Что ж, нажмём тогда на «бульварные» вопросы. Золотая цепочка на шее – с вашим знаком Зодиака?
– Нет, эту цепочку подарила мне дочь, и на этой цепочке маленькая-маленькая черепашка, потому что моя дочь знает, что я очень люблю черепах.
– Квартира у вас – номер 13. Никто не ужасался: как же вы согласились на «чёртову дюжину»?
– Во-первых, это квартира, которую мы купили. А я – человек без каких-то этих…
– Предрассудков?
– Не то что предрассудков, но я не верю в эти всякие: «тринадцатое число», «разбитое зеркало», «не садиться на угол», «плюнуть через левое плечо»… Я не суеверный человек совершенно.
– Номер сотового телефона (193…) связан с датой вашего рождения?
– Да, да. Это я специально выбрал, чтобы самому было легче запомнить.
– Владимиры Владимировичи у нас все такие харизматичные: Маяковский, Набоков, даже хоккейный тренер Юрзинов... Вы как-то отмечаете «про себя» таких ваших тёзок по имени-отчеству?
– Я, конечно, отмечал, что у нас с Маяковским, которого я очень-очень люблю как поэта, одинаковые, так сказать, имя и отчество. И, конечно, я знал о Набокове. И вообще странным образом в последнее время что-то я стал довольно много встречать Владимиров Владимировичей. Не знаю почему, но как-то вдруг это стало довольно заметным. У меня даже, видите, и инициалы совпадают: ВВП. Но поскольку я родился раньше, то считаю, что в этом смысле мне особенно оглядываться нечего.
– Вероятно, даже хорошо, что ВВП уходит, потому что в противном случае вы бы потеряли…
– (Не дав договорить.) Не в этом смысле совершенно! Я бы ничего не потерял и ничего не выиграл. Но то, что он уходит, – это очень правильно. И надеюсь, что так и будет, потому что это пример и это прецедент для будущего. Если угодно, как бы напоминание будущим президентам, что есть два срока – и их абсолютно, железно надо соблюдать.
– Вы молодо выглядите. Это не комплимент, а правда. Есть какие-то секреты, наверное?
– Никаких секретов нет. Я всегда считал, что это сочетание каких-то вещей: а) конечно, гены, безусловно; б) родители – в том смысле, что моя мама была очень строгой. Я до шестнадцати лет ложился спать не позже половины десятого. То есть всегда высыпался. А то, что я ел, это была исключительно здоровая пища. Ел я три раза в день, так как мама готовила регулярно. Она француженка была. Она знала толк в этом...
Ну и потом, скажу вам откровенно, я следил за собой более-менее всегда. Занимался спортом. И сегодня занимаюсь: играю два раза в неделю в теннис, причём не в лёгкую, а как следует. Утром занимаюсь зарядкой, такой серьёзной. То есть, я думаю, поддержание себя в форме – это сочетание каких-то обязательных вещей. Плюс всё-таки фактор любви. Обязательно наличие детей, которые меня страшно радуют, потому что они – действительно предмет моей гордости. Важно наличие моей любви к человеку и человека ко мне. И – счастье в работе. Я считаю, что очень много несчастий связано с тем, что люди так себя и не находят. Они не понимают, для чего родились. Вот они работают на нелюбимой работе и мечтают о том, когда же смогут уйти на пенсию. И никогда не задерживаются на работе. Если могут, то не задерживаются. Я, к счастью, нашёл своё, понимаете? Я считаю, что у меня хватило мужества не пойти в биологию, иначе могло бы мне и не повезти. А повезло! Поэтому, мне кажется, всё это вместе играет важную роль: как человек выглядит, как он себя чувствует, как он себя ведёт.
– У вас ведь и смена внешнего облика произошла, когда вы с этим микрофоном, свисающим сверху, слегка пижонски улыбаясь…
– «Король ринга»?
– Да. Или уж освещение так устроили, но вам «там» полтинник, не больше. Бритая голова…
– Ну, да, но она бритая и сейчас. Это давно. Просто я облысел. И стал зачёсывать волосы. Как бы такой заём устраивал. Потом думаю: «Что же это я зачёсываю? Ну её к черту! Надо делать честную причёску». И сбрил это всё. И всё. А что касается «Короля ринга», то я знал, что многие критики на меня обрушатся: «Как же так? Серьёзный журналист, а занимается чёрт знает чем!» А мне было интересно. Я очень люблю бокс – и я решил: «А почему бы не позабавиться? Пускай говорят, господи боже мой». Критики такую ерунду пишут, что… ну, пусть ещё скажут немного. Я их вообще не читаю и не интересуюсь. Это разовый такой, знаете ли, проект. Для меня важный проект выйдет осенью. Это «Одноэтажная Америка» – по Ильфу и Петрову. Это шестнадцатисерийный документальный фильм, по сорок пять минут каждая серия. Выйдет на Первом канале. Мы два месяца снимали в Америке, повторили маршрут Ильфа и Петрова. Вот это – настоящее дело. Это меня страшно увлекает. А «Король ринга» – просто неплохая профессиональная забава.
– Ну, а какие-то домашние забавы? Обед на сто персон сварганить слабо?
– Я очень люблю готовить. Но не каждый день. Люблю вкусную еду. Кстати, я являюсь совладельцем ресторанчика вместе с моим братом.
– Давайте прорекламируем название.
– Ну, рекламировать, пожалуй, не надо… Мою маму звали Жеральдин. Так же называется и ресторанчик. Это французский ресторан. Он нами создан в её честь, в её память, потому что она замечательно готовила и нас научила и готовить, и любить хорошую еду. Уже три года этому ресторану. Но мы не собираемся расширяться. Мы не рестораторы. Это, если угодно, хобби. Вот этим я занимаюсь помимо основной профессии. А дома что? Я очень люблю, когда приходят гости. Есть и масса других увлечений. Люблю просто почитать. Довольно часто сижу в интернете.
– Почитать – не сюжетное уже, наверно?
– Нет, я очень люблю читать именно художественную литературу. Вы знаете, столько было написано замечательного – и ещё не прочитано! Я современное очень мало читаю. Только если мне все говорят: «Ух ты! Это такое интересное!» Я тогда могу почитать. А так – я ещё столько не читал из классиков, из древних греков! Это было написано две с половиной тысячи лет назад, а до сих пор книги эти живы и востребованны. Значит, они обязательно стоят внимания. Да и вообще книги я очень люблю. Просто даже сам процесс – держать книгу в руках, сесть в кресло с каким-нибудь, я не знаю, бокалом вина – и просто читать... Я это очень люблю.
– Лето, которое за окнами, зовёт куда-то?
– Да, обязательно. Я всегда уезжаю в отпуск. Больше всего на свете люблю путешествовать. Я очень много путешествовал в своей жизни и по делу, и просто так. Летом у меня отпуск начинается после второго воскресенья июля, это последний выход программы «Времена». И – до второго воскресенья сентября, когда мы возвращаемся. В течение этих двух месяцев я и отдыхаю, скажем так. И, конечно, я езжу. Обязательно езжу. Это самое любимое дело. И вообще деньги, на мой взгляд, существуют для двух вещей. Первое – это для экономической независимости, чтобы ты не боялся, если тебя уволят, что же с тобой будет. И второе – чтобы получать удовольствие. Разумеется, обеспечить своих близких и получать удовольствие. Для меня главное удовольствие от денег – именно поездки.
– Так куда всё-таки отправитесь?
– Я поеду точно во Францию. Я поеду точно в Соединённые Штаты. А там посмотрим. Может, ещё куда-то.
– В США, опять же, куда? В «банальный» Нью-Йорк?
– Нет, я поеду через Нью-Йорк. Скорее всего, поеду на Восточное побережье. Там есть весьма интересный остров – Нантакет, так он называется. А второе место называется Мартаз Виньярд. Вот, я думаю, там побываю. Это на океане. Я вообще очень люблю океан, гораздо больше, чем море, не говоря уже о реках и озёрах.
– Есть ли у вас девиз или правило?
– Есть некий принцип жизни или, может быть, даже два, которые для меня очень важны. Один я получил, посмотрев в семьдесят седьмом году фильм «Пролетая над гнездом кукушки». Там есть сцена, когда герой на спор пытается поднять, вырвать умывальник. Ему это не удаётся, и над ним все смеются. А он, выходя, оборачивается к ним и говорит: «По крайней мере, я попробовал». Вот этот принцип – обязательно, по крайней мере, попробовать – он для меня является чрезвычайно важным. Даже если ты думаешь, что не получится, всё равно надо постараться. Надо непременно попробовать. Это вот одно.
И второе: мой любимый, если можно так сказать, политический деятель, которым я восхищаюсь, – это шестнадцатый президент Соединённых Штатов Америки Линкольн, который как-то сказал или даже написал: «Я буду делать всё, что я могу, пока могу. И если в итоге я окажусь прав, то все слова моих хулителей и критиков не будут означать ничего. Но если в итоге окажется иначе, то даже десять ангелов, поющих мне славу, тоже ничего не изменят». Это и есть то отношение к жизни, которого я неизменно придерживаюсь.