Средь суеты столичного стрит-серпантина стоит серьёзный такой памятник Владимиру Владимировичу. Маяковскому.
А неподалёку – близ окультуренного пруда и высоченных, с десятиэтажку, тополей приютился переулок Вспольный, где живёт и здравствует Владимир Владимирович. Познер.
В его в разных смыслах значительной квартире с высоченными потолками и изящным убранством – тихо и степенно. Свежо дышится. В комнате, где мы сели беседовать, огромные стильные окна устроены так, что «презентуют» вид не только на улицу, но и на замершие над домом облака.
Большущий прямоугольный «беседенный» стол покрыт великолепной, под старину, льняной (?) скатертью. Сам ВВП, только что прибывший с работы, переоделся в накрахмаленную сорочку. Особенно понравились мне его домашние голубоватые лодочки-туфли с позолоченными (?) пряжками. Но главное – понравился и Познер-рассказчик, и Познер-человек.

– Владимир Владимирович, вот эти милые и исключительно живые ромашки в вазе на столе почему-то напомнили мне о родных красноярских просторах.
– Видимо, потому что Красноярск – тоже необыкновенно живой город. Там по всему чувствуется, что он устремлён вперёд. Я там был не раз и не два. Всё время он меняется, там идёт очень бурное строительство. Знаком я, кстати, и с вашим губернатором.
– Губернатор – не менее живой, чем, собственно, и сам город?
– Думаю, что это вещи связанные. Вообще я полагаю, что значение первого лица для города, для края, для страны чрезвычайно велико. И хотя когда-то нас учили, что роль личности в истории ничтожна, это неправда. Роль личности в истории весьма и весьма велика.
– Нас учили ещё и Родину любить. Сохранилась ли хотя бы элементарная ностальгия об СССР?
– Нет у меня никакой ностальгии по СССР, абсолютно. Более того, я счастлив, что СССР больше не существует. В значительной степени это было криминальное государство, которое расправлялось с собственным народом. По самым скромным данным, подчёркиваю – по самым скромным, в результате репрессий, которые начались буквально с первых дней советской власти, пострадало от шестидесяти до восьмидесяти миллионов человек. Во время войны, во-первых, из-за неподготовленности, а во-вторых, из-за того, что Сталин никак не мог поверить самым близким Советскому Союзу людям, в первые два года мы понесли совершенно страшные потери. А предупреждали Сталина в том числе и собственные разведчики. Но даже таким уникальным личностям, как Зорге, он не верил. Невероятные многомиллионные потери – это всё результат преступного отношения к собственному народу, к собственной стране.
– Так виноват субъективный фактор или система?
– Как когда-то говорил Жванецкий, для того, кто не видел других туфель, наши туфли – лучшие на свете. Так вот, если жить только в Советском Союзе и не видеть ничего другого, то можно предположить, как многие и полагали, что это самая лучшая система. Но достаточно было увидеть мир вокруг, чтобы понять, что это всё совсем не так. Так что я абсолютно не жалею о распаде СССР. Я счастлив, что дожил до такого дня, когда это репрессивное, тоталитарное и, на мой взгляд, бесчеловечное государство исчезло с лица земли.
– Когда ваша семья в 1953-м году приняла решение приехать на постоянное жительство в Советский Союз, это был очень рискованный и смелый ход.
– Нет, этот ход был не отчаянный и не смелый. Это был, если угодно, уход, основанный на незнании ситуации. И всё это не семья решала. Это мой отец принял такое решение и настоял на нём. Он покинул Россию ещё в 1922-м году в возрасте четырнадцати лет, когда его родители эмигрировали. И уехал он с такими юношескими, романтическими представлениями о революции, о советской власти. Потом он рос на Западе – в Берлине, затем в Париже. Это были тяжёлые годы: двадцатые, тридцатые, когда разразился экономический кризис, повсюду было колоссальное количество безработных. И на этом фоне казалось, что как раз Советский Союз – это и есть то новое общество, где люди живут по-другому. И мой отец стал убеждённым сторонником советской власти. Он не был коммунистом, в том смысле, что он не имел партийного билета. Но, конечно же, он являлся коммунистом по своему мировоззрению. Он, разумеется, не верил «вздорным» рассказам о репрессиях, не верил тому, что говорили о тридцать седьмом годе и вообще об ужасах тридцатых. Он мечтал о возвращении в родную страну и хотел взять с собой свою семью.
Обстоятельства сложились так, что в сорок первом году, когда мы жили уже в Соединённых Штатах, он смог стать советским гражданином. И в конце пятьдесят второго года советское правительство предложило ему работу в советской зоне оккупации Германии. И он нас перевёз туда. А потом оттуда мы приехали в Советский Союз, в декабре 1952-го. И наше великое счастье, что через два месяца с хвостиком умер Сталин, потому что иначе, конечно, моего отца и не только его, вероятно, репрессировали бы – как почти всех, кто приезжал из-за рубежа, кто там жил. Их почти поголовно арестовывали как шпионов. Я думаю, что отца моего расстреляли бы, а мать репрессировали. Да и меня никто не пощадил бы – мне уже был девятнадцатый год. Так что нам сильно повезло. Отец просто не знал, ЧТО на самом деле здесь происходит. Он в это не верил. И поэтому мы приехали. Конечно, если бы он знал, то никогда не стал бы рисковать своей жизнью и, тем более, жизнью своей жены и своих детей. Так что это был шаг не отчаяния и смелости, а шаг, я бы сказал, просто глупый.
– Мне представляется загадкой ваше личное мироощущение во времена «развитого социализма» – примерно в середине семидесятых, когда до краха советской системы было ещё очень далеко.
– Мой отец воспитал меня именно в просоветском духе. Я буквально мечтал о приезде в Советский Союз. Я тоже очень верил в услышанные от него добрые сказки о социализме. Но когда мы приехали, через некоторое время я стал понимать, что, конечно, тот образ, который он нарисовал, сильно отличается от реальной жизни. Но вместе с тем я говорил себе: ну, хорошо, это же не лабораторный эксперимент, не чистый опыт, где нет истории, нет менталитета, нет субъективных факторов и так далее. Это всё очень сложно. Можно понять и оправдать даже какие-то серьёзные заблуждения и совершённые ошибки, но всё равно идеалы социализма, этого прогрессивного строя – это замечательные идеалы. Я в это довольно долго верил. И не только сохранял эту веру, но и совершенствовал её. В итоге, начиная с шестидесятых годов, я стал работать в пропаганде на зарубежье. Я всячески поддерживал и продвигал образ Советского Союза и советского образа жизни. И только постепенно эта вера впоследствии стала разрушаться.
Пожалуй, первый по-настоящему серьёзный удар, который был нанесён этой вере, был август шестьдесят восьмого года, когда мы ввели свои танки в Прагу. Это был жестокий удар по вере в то, что «наше дело правое». Но всё равно я пытался её удержать, как только мог. И даже в середине семидесятых я ещё надеялся, что всё у нас будет нормально.

продолжение на 3 стр.