начало на 1 стр.

– Да нет, никто таких соревнований не ведёт. Хотя, конечно, есть у каждого из наших государств какие-то свои ответвления из общего русла. Кто-то уделяет больше внимания одному, кто-то другому, но каких-то соревнований никто не проводит, это даже в переносном смысле не «соцсоревнования».
– Просто хочется деталей. Нам отсюда кажется, что все вы там одинаковые: сориентированные на Запад, всерьёз и надолго обидевшиеся на перегибы советского прошлого…
– Нет, у нас там действительно примерно одинаковая картина. Может быть, только в национальном вопросе немножко проще нам, потому что Литва не попадает в эту неприятную тему о русскоязычных людях, как в соседних республиках, точнее – государствах. У нас с русскоязычными никакой проблемы нету. Она решена, эта проблема. Поэтому здесь нам намного свободнее и проще.
– Наверно, в связи с переносом «Бронзового солдата» в Таллине вам есть что сказать?
– Нет, я на эту тему не буду распространяться, потому что уже столько всего было сказано, что моё замечание тут совсем ни к чему.
– Но можно хотя бы заметить, что здесь две правды: у них своя правда, у России – своя. И очень трудно прийти к консенсусу.
– Это ваш комментарий. Он пускай вашим и останется, потому что я по политическим вопросам не особенно склонен распространяться. Моя область – культура, это главное моё дело. И меня именно это интересует – все деятели культуры: художники, музыканты, писатели... Это моё повседневное дело и мне представляется крайне важным, чтобы российские мастера искусств имели контакты с литовскими братьями по профессии. И это происходит. И никаких осложнений в нашей сфере нет. Официоз – одно, мы – другое. Как раз в области культуры никаких затруднений между нашими странами я не вижу.
– Но хотя бы вкратце, в нескольких словах, может быть, обсудим СССР…
– Знаете, если вы настаиваете на этих вопросах, я прекращаю интервью.
– Нет, нет, я не настаиваю, просто стараюсь разнообразить темы.
– Зачем? Если я не хочу о политике говорить, значит, я не буду о политике говорить. Просто журналисты не всегда корректны и точны в изложении переданного им содержания, тем более – политического. Культура – действительно моя область, по этим вопросам давайте и говорить будем. А политическая область пусть остаётся профессиональным политикам.
– Я всё же хочу вспомнить былое. Вот, допустим, два великих баскетбольных клуба – «Жальгирис» (Каунас) – ЦСКА (Москва) бились в восьмидесятые годы за титул сильнейшей команды СССР не на жизнь, а на смерть. В памяти болельщиков то противостояние живо до сих пор. Вы ведь согласны, что «Жальгирис» – это была своего рода визитная карточка Литвы?
– Да, но баскетболисты «Жальгириса» никуда не делись. И не превратились только лишь в воспоминание. «Жальгирис» жив и занимается тем, чем он всегда занимался. Конечно, команда теперь слабее стала, потому что все игроки сейчас на учёте – и, как только проявляется интересный и какой-то особенно талантливый игрок, его сразу же закупают. И все наши звёзды в легионерах теперь. Скажем, Илгаускас в «Кливленд Кавальерс» лидером является. Сонгайла тоже где-то в НБА. Там же и Мацияускас, хотя нет, он только что в Европу переехал. Так что они все разъезжаются, и нам, чтобы иметь сильную команду, приходится тоже легионеров покупать. А легионеры, знаете, тоже ведь разные бывают. Одни играют от души, а другие – только, как говорят, «солдат спит, а служба идёт». Они пытаются быстрее набрать штрафные очки и уйти на лавку, чтоб меньше себя затруднять. Или могут отсиживаться с какой-то болезнью незначительной. И когда я наблюдаю игру «Жальгириса» сейчас, то отчётливо вижу, как литовцы стараются. А эти купленные легионеры, они как-то так себе. Иногда только слегка пошевеливаются…
– Чтобы такая маленькая страна, как Литва, в массовом количестве рождала таких вот высоченных и талантливых ребят-баскетболистов, наверняка без продуманной государственной политики не обойтись…
– Здесь опять-таки не в политике дело. Здесь дело в традициях. А традиции у нас ещё и в том, что в Литве очень много работает баскетбольных школ. И с малых лет берут уже детей в эти школы. В результате происходит у нас такое поголовное увлечение баскетболом. В каждом деревенском школьном дворе обязательно есть баскетбольная площадка – в первую очередь. Ещё школа не стоит, а баскетбольная площадка уже действует. У нас такое же увлечение баскетболом, как в России, допустим, хоккеем. Поэтому баскетболисты в Литве и появляются в большом количестве. Их действительно очень много. Если сейчас собрать всех лучших – тех, которые играют где-то в легионерах, за рубежом, то у нас была бы очень хорошая национальная команда. Но, к сожалению, они не все приезжают, когда, скажем, бывает чемпионат Европы или мира. Они не все могут приехать. Один сам сохраняет себя, другой не имеет возможности, третьему категорически запрещено руководством клуба и так далее. Поэтому мы играем теми, кто есть. И так уже давно происходит. Но на клубном уровне у нас есть две команды международного класса: «Летувас Ритас» и «Жальгирис», которые звучат погромче других. И в целом нам за баскетбол беспокоиться нечего. Главное, что дети подрастают, что они играют, что они, так сказать, называются литовцами. И литовская баскетбольная школа традиционно жива.
– А литовская школа актёров? Всё-таки ваше громкое имя, Банионис, Адомайтис – много литовских актёров памятны зрителям ещё с «времён тех давних». Вы были каким-то уникальным золотым поколением?
– Ну, почему «уникальным»? Нам просто повезло, что мы отличились на каких-то событийных фильмах. Это всё закрепилось, и мы несколько поколений людей, так сказать, интересовали. Мы были в их поле зрения, в волне зрительского интереса. Тем более что в те времена и увлечение кино было иным. Другого развлечения как бы и не существовало. Было кино, был театр, иногда концерты, на которые никто, по большому счёту, не ходил, потому что своих тогда не ценили. А в кино люди ходили, поэтому мы и были на виду, тем более – нам повезло с хорошими фильмами, которые нам сделали имя. И этот шлейф длится до сегодняшнего дня, хотя мы, конечно, уже не можем играть то, что мы могли играть тогда. Сейчас пришло новое поколение. Со мной приехал в Сибирь Саулюс Баландис, представитель совсем другой волны актёров, который снимается не только в Литве, но и в Европе. Он менее известен в России, но в Европе его знают хорошо, потому что теперь поменялись ориентиры. И литовская актёрская школа по-прежнему существует. И это хорошая школа.
– Ваши отношения с тем же Банионисом или Адомайтисом когда-нибудь были конкурентными?
– Да какая здесь может быть конкуренция? Они – в своём, я – в своём. Каждый имеет своё дело. И, так сказать, каждый имеет свою физиономию и психологический тип. Какая может быть конкуренция, когда Банионис старше меня на двадцать лет, допустим. Адомайтис не настолько старше, но он больше герой, а я в основном такого психологического, характерного типа актёр. Поэтому мы на разных фронтах в этом смысле.
– Можно ли вас назвать счастливым человеком?
– Вы знаете, счастливый тип – это дурак. Потому что среди нормальных людей счастливых никогда не бывает. А поводов для приятного состояния, для умиротворения у меня найдётся, я думаю, предостаточно.
– Есть ли такой человек или мыслитель, который сильно повлиял на формирование вашей личности?
– Конечно, есть. Много таких. На разных этапах моей жизни были и разные люди, потому что человек развивается не сразу. Он имеет самые разнообразные интересы, которые, как правило, меняются: в какое-то время превалируют одни, затем другие. Есть и учения, и поиск сравнения, и поиск познания, и поиск какого-то соучастника в своих размышлениях, который являлся бы авторитетом для того, чтобы его умозаключениям можно было следовать. И духовный отец всегда нужен, но, так как нет у меня такого, скажем, гуру, который живым образом был бы всегда рядом и я мог бы с ним общаться постоянно, то всегда ищешь такого духовного лидера, духовного руководителя в литературе, в философии.
Одно время я очень серьёзно увлекался Сартром. Хотя тогда было трудно что-нибудь прочитать из его сочинений, в советское время Сартра очень мало издавали. Но, к счастью, его издавала Польша. И мы на польском языке пытались познать Сартра. Всеми способами мы в Вильнюсе пытались приблизить к себе польский язык, чтобы можно было Сартра почитать. Ну, а вообще-то польский мы в Литве многие знаем. И поэтому в то время Сартр для меня чрезвычайно актуален был.
Но потом как-то Сартр ушёл, стали появляться другие философы, которые более действенно влияли на формирование моей личности. Это и Кьёркегор где-то, наверно. Но больше всё-таки волновали меня философы экзистенциального направления. Это, видимо, ближе к актёрской судьбе, к актёрской технологии. И, наверно, психология тоже всегда была у меня под рукой, поскольку удавалось много читать Юнга, а его труд «Психологические типы» – очень хорошее подспорье для актёрской работы. Так что в жизни, как правило, проходишь через многих авторов. И в литературе также: я прошёл через Достоевского, прошёл через увлечения Пушкиным, Лермонтовым. Пушкиным, правда, чуть меньше. Лермонтов мне ближе. В своё время я сильно увлекался поэзией Бродского, который был моим современником. Но больше всего меня всегда интересовали поэты Серебряного века, потому что литовский представитель поэтов в литературе Серебряного века – Юргис Балтушайтис – как-то особенно мне близок и дорог. И я свою работу строю во многом через него тоже. Я специально очень активно интересовался этим направлением в русской литературе. И мы регулярно проводим у себя в посольстве конференции, посвящённые этому периоду. Там встречаются учёные разных стран, все они не только говорящие по-русски, но и работающие в направлении Серебряного века в русской литературе.
– Можете ли вы назвать одну-две ваши любимые роли в кино?
– Ну, даже не знаю... Любимые? Нельзя сказать, что есть определённо одна, две или три. Они в каком-то смысле все мои – лучшие или худшие, но они все мои: мои ошибки, мои достижения, мои недоразумения.
– Народ называет ваши роли Бильярдиста, Нюхача…
– Это сами люди выбирают. Но для меня они все равны, так сказать, все мои дети. А народ, конечно, по своим вкусам, по своим интересам, по своим каким-то качествам выбирает те или другие мои роли. Я очень счастлив, что есть люди, которые больше любят одно, а другие любят другое. Поэтому, значит, есть определённая широта, в которую входит больше, нежели какая-то одна картина.
– В вас чувствуется такой магический темперамент – рассудительный, хладнокровный. Может быть, вам зачастую и не требовалось играть кого-то, а просто быть сам собой – и получался такой тип северного человека, вдумчивого, мудрого…
– Были у меня типы разные. Нередко и гораздо более темпераментные, чем обычно представляется. Герой фильма «С тобой и без тебя», допустим, характер имеет вовсе не холодный. Но всегда должна существовать какая-то своя тема, и если она присутствует, она совершенствуется, она перерождается и так или иначе развивается в каком-то направлении – получается цельный образ. Наблюдаешь за этим, производишь анализ, делаешь выводы, смотришь, куда это всё идёт, в каком направлении... Можешь тогда и коррективы внести. Потом было время, когда я увлекался более комическими персонажами. Это тоже – как попытка ощутить такого плана работу.
– Первый ваш фильм наверняка для вас особенный…
– «Никто не хотел умирать», очень известная в своё время была картина.
– Тот кинематограф, ещё чёрно-белый, он ведь был такой тщательный, детальный, психологичный и кропотливый. Вы согласны с тем, что сейчас, замешанное на всех этих спецэффектах, кино более поверхностным стало? Нет там души, нет тонкости...
– Есть скороговорка. А ведь скороговорка никогда не может быть глубокой. Она поверхностна, потому что среди голодных на зрелища людей, на какие-то эффекты – огромное количество желающих. Поэтому для них некогда медитировать, некогда ощущать эмоции и выражать какие-то чувства, и передавать эти чувства... Для современной зрительской массы это не подходит. Ей нужно проглотить или выплюнуть – и всё. Поэтому раз спрос такой есть, значит, и предложение тоже ориентируется на это. Это рынок, это товар. Поэтому откусили и проглотили – и хорошо.
Но есть всё-таки люди, которые глубоко смотрят и тщательно ищут. И есть режиссёры, которые так же глубоко и кропотливо творят своё дело: это и Сокуров, и, скажем, Алексей Герман, и Звягинцев. Они, несмотря на всю эту потребительскую шушеру, следуют своим убеждениям, глубоким мыслям, сильным чувствам. Они выражают себя для живых душ, для определённых состояний, которые всегда есть – ответствующие их творчеству.
– Из советских актёров с кем вас жизнь свела ближе, чем с другими?
– С Петренко Алексеем, наверно, больше всего.
– Александр Филиппенко не так давно был первополосным гостем «Конкурента»…
– Знаю. Мы очень хорошо знакомы с ним. Но душевно, духовно мы больше с Петренко связаны.
– Вы снялись более чем в 70 фильмах…
– Я не знаю их точного количества. Я не считал.
– У вас есть любимые формы отдыха?
– В основном это от самочувствия зависит. Лучше всего на природе бывать, что редко удаётся. И радуешься тогда тому, что можешь такие хорошие места наблюдать. И ездить, и смотреть, и сливаться с этой природой.
– В основном это Литва?
– Нет, почему, здесь места разные могут быть. По состоянию души: что совпало. Есть так, что не совпадает, а есть – совпадает. Иногда можно любоваться, просто выйдя на улицу, прямо на пороге дома, потому что это соответствует твоему настроению, внутреннему настрою…Я в Вильнюсе люблю отдыхать на своём балконе, который у меня довольно обширный, большой, и я там нахожу минуты уникальные, которые не восполняются никакими другими. И ни в какой Флоренции или, скажем, в Дижоне не найдёшь то, что я нахожу на этом балконе. Кому-то если такое скажешь, это будет, вероятно, смешно. А мне это не смешно.
– А вообще не кажется ли вам, что мир, несмотря на всю свою внешнюю религиозность, чрезвычайно жесток. Разве что искусство, которому вы служите, может стать одной из тех ниточек, которыми эту жестокость как-то смогут связать…
– Если бы такой надежды не было, то не стоило бы жить. А так – всё равно ведь есть надежда на лучшее. Есть надежда на красивое, на доброе. Есть надежда на то, что мир будет развиваться по линии доброты, веры, красоты. И надо полагать, что так и произойдёт. Но эти все названные мной вещи очень слабы, они требуют бережной охраны, требуют внимания. И если мы, люди, сами не будем настраивать себя на позитивное, то, конечно, никто другой нас не настроит. Мы сами должны спасти разумное и доброе. Мы должны для этого передумать, переосмыслить многое. Мы должны друг друга подталкивать на это. Мы должны иметь гражданскую смелость, в конце концов, чтобы суметь остановить, одёрнуть того, кто поступает не в общепринятых пониманиях смысла красоты. Не в «наших» пониманиях, а именно – в общепринятых, потому что «наши» – это субъективно. Каждый человек должен болеть за это дело. И стремиться улучшать своё место пребывания, делать его как можно лучше. Только от нас всё зависит в этом плане.
– В Литве, наверно, нет такого варварского истребления природы, как, например, у нас в Сибири. Бережёте хотя бы своё море?
– Там берегут. Но всё равно от случая к случаю появляются настолько негативные примеры, когда диву даёшься: как вообще может быть такое? Но, конечно, и государство заинтересовано, чтобы сохранилась живая природа, и люди отдельные борются за это, и общественные движения разные. Есть инициаторы очень активные, которых можно назвать даже воинствующими экологами.
– Балтийское море, говорят, таит в себе большую угрозу. Ещё при Гитлере там минировали дно и много чего творили.
– Я знаю, что там очень много химических захоронений. И нас беспокоит, конечно, этот газопровод, который будет по дну Балтийского моря проходить, потому что кто знает: затронет или не затронет он опасные участки.
– Я вас отвлёк своими вопросами от приятного фуршета, от сухого вина. Вы вообще-то какое вино любите?
– Я – по настроению. Не люблю много пить, потому что потом вкус и ощущения теряются. А остаётся одно, так сказать, опьянеющее нечто. Опьяняться лучше от красоты и от природы, от позитивных явлений, от своей работы, от любви к ближнему, от сострадания.
– У вас наверняка в жизни была масса поклонниц. И писали вам много откровенностей. Было дело, да?
– Что есть, то есть. Что было, то было. (Смеётся.)
– Но вы такой неисправимый интеллигент. И, видимо, никогда не попадали в историю, которая могла быть компрометирующей для вас?
– Зачем, зачем, зачем?
– Вы ведь не были аскетом?
– Я, как сказать, не являюсь представителем мгновенных увлечений. Для меня обязательно должно всё взвешиваться духовно, а не как-то материально.
– Вы верующий человек?
– Наверно, вообще нет неверующих. Я – в том числе тоже.
– Нет неверующих?
– Конечно, конечно. Одни боятся признаться в этом. Другие говорят об этом очень много, но потом сомневаются сами. А есть истинные верующие, которые действительно очень глубоко верят. Есть разные уровни, но всё равно верят все.
– «Неверующие» – это, получается, те, кто не признаёт лишь ортодоксальную религию с её упёртыми канонами?
– Не обязательно быть каким-нибудь радикалом, который, скажем, всех заставляет и принуждает. Нет, всё должно быть добровольным. Духовное развитие предполагает именно духовность. И вызываться должно духовным стремлением.
– Как спортивный болельщик, кроме «Жальгириса», за кого-то ещё когда-то болели?
– Болел, конечно. И до сих болею. Мне нравятся итальянские футбольные клубы. Я вообще очень люблю итальянский футбол. Мне многое в нём нравится. И я, так сказать, давно побаливаю за итальянские команды.
– «Лигу чемпионов» как раз «Милан» выиграл. Жаль, без Андрея Шевченко. Кстати, как вы его переход в «Челси» оцениваете? Всё-таки зря он, наверно, ушёл к деньгам Абрамовича?
– В «Милане» он значительный был очень. Мне нравилось, как он там играл. Он идеально вливался в командную атмосферу. Мне всегда казалось, что там он – на своём месте. Сейчас такого ощущения нет.
– Я слышал, что вы серьёзно увлекаетесь фотографией. Для вас это просто хобби или вы занимаетесь этим чуть более профессионально?
– У меня две цели. Во-первых, я фиксирую свою повседневность – что я делаю и где – потом я это могу просматривать и вспоминать. Другая цель – это уметь увидеть, определить, что тебе важно. Вот я всегда думал, что люблю романтическое фото, а нет, оказывается, я больше люблю социальную или макрофотографию. Мне может быть любопытна клякса на асфальте, тень от собачки, а не сам пёс. Оказывается, мир такой многогранный и многоцветный, и выбрать тот микромиллиметр, который меня интересует, всегда сложно.
У меня есть, как мне кажется, хорошие портреты актёров: Евгения Леонова, Марины Неёловой, еще в молодости. В последнее время меня убеждают делать выставку фотографий из моего активного периода творческой жизни. Я тогда много снимал, там действительно все молодые: Людмила Гурченко, Родион Нахапетов, Никита Михалков, много, много хороших актеров. Они все у меня «в руках».
– Что-то незаметное для большинства вас огорчает в России?
– Мне очень жаль, что во многих российских городах разрушаются старинные деревянные дома, которые для меня больший памятник, чем любая крепость, потому что там были, жили люди. Этот дом кто-то строил своими руками, с душой. Очень жалко, что это уничтожается. Это же уникально. Это нужно сохранять. У нас в Литве нельзя сносить старые дома. Внутри можно делать всё что угодно, но фасады их владельцы должны сохранять в прежнем виде. Но ещё и в России есть домики, которые меня околдовали, очаровали. И очень жаль, что не хватает времени походить, поснимать их.
– Только что я видел, как вы подпевали литовской народной песне. А вообще – какая музыка вам нравится?
– Здесь я больше классик. Классическая музыка интересует меня уже очень давно, особенно с таким немножко восточным налётом. Скажем, музыка Белы Бартока, венгерского композитора, творчество которого мне очень импонирует. Есть и другие увлечения. Теперь ещё Пьяццоло весьма интересен для меня. Арво Пьярт, эстонский композитор, тоже сильно нравится. Литовские композиторы Арвидас Мальцис и молодая талантливая Раминта Шеркшните. Их музыка меня не оставляет равнодушным.
– А как вам, кстати, сибирские девушки?
– Провокационный вопрос, опасный! Стыдно признаться, но до сих пор обращаю внимание на девушек, несмотря на то, что мне уже много лет. Но почему нельзя? Если это настоящее произведение искусства, которое природа создала. Почему я не должен смотреть на это и любоваться этим? Я могу смотреть на картину, где Даная лежит, а тут она ходит сейчас рядом. Сибирские красавицы, конечно, замечательные. Но ведь хороша любая женщина. Я сейчас вижу, что в любой женщине есть что-то красивое. В молодости я, наверное, этого не понимал. Только надо это найти, увидеть. И ещё важно, чтобы сама женщина об этом знала. И смогла бы ещё ярче подчеркнуть свои достоинства.
– Назовите, на ваш вкус, очень красивую женщину, которая жила когда-нибудь или сейчас ещё освещает свет.
–  Очень шикарная была Анни Жирардо в молодости, замечательная актриса французская. Мне очень нравилась и Софи Лорен. Нет, извиняюсь, я спутал немножко, Софи Лорен мне не очень нравилась. То есть – именно Анни Жирардо. Но, к примеру, мне совсем не нравятся американские актрисы. Ни одна! Больше итальянские и французские. Скажем, когда-то я очень увлекался Стефанией Сандрелли. Очень увлекался. Сейчас я даже не могу назвать, что бы меня привлекало. Есть, конечно, красивые женщины. Много их. Но чтобы совпадали духовность, красота, обаяние, ум – таких не часто встретишь. Это очень редко бывает. Моя жена Вита – самая красивая женщина, в которой действительно совпадает всё.
– Ваш сын тоже ведь пошёл по вашим стопам: директор театра он сейчас, по-моему, да?
– Но он больше по… Как это по-русски назвать – менеджерство, что ли? Но это, впрочем, тоже не по-русски. По-русски как-то тоже есть...
– Импресарио, антрепренёр… По-русски главное – «начальник». Напоследок хочется пожелать вам здоровья. Кстати, есть ли у вас какой-то секрет его поддержания?
– Надо уметь слушать свой организм. И в соответствии с тем, что он подсказывает, корректировать свою повседневную жизнь.
– Вы жаворонок или сова?
– Жаворонок.
– А зодиакальный знак – Весы. Отсюда и уравновешенность?
– По-моему, да. Я не очень, конечно, это всё проверяю. Но у меня такое ощущение, что созвездие Весов мне подходит, да.