начало на 1 стр.

Просто ничего нового они сделать не могут. А ещё одно разочарование получить при возвращении мушкетёров мне не хочется. Я лучше книгу ещё раз прочту.
– А фильм с Александром Кержаковым смотрели? Там тоже Мила Йовович играет. Где детей учат футболу.
– Не с Кержаковым, с Ургантом, наверное? Смотрел. Лёгкий, хороший фильм. А вообще мне кажется, что её актёрские работы раздутые, я имею в виду Йовович. Алиса Фрейндлих, Ольга Волкова, любая молодая актриса, скажем, моя дочь – гораздо натуральнее, искреннее. А там у неё всё сфабриковано, очень искусственно.
– В вашем неприятии Милы Йовович, возможно, кроется какая-то серьёзная причина её отторжения. Неужто «ничего личного»?
– Какая-то патология в лице, плюс есть в ней что-то отталкивающее. Даже в рекламе. А уж в рекламе фотографы из любого сделают так, что ни в сказке сказать… То ли глаза злые, то ли диспропорция в лице, нет к ней элементарной тяги, как если бы это была просто красивая женщина. Впрочем, я ошибаться могу, конечно, ведь это общепризнанный бренд, многие считают её великолепной актрисой, снимается она с самыми лучшими актёрами мира. Наверное, многие больше меня понимают в этом деле. Но я на эту приманку не клюю.
– А какую женщину вы можете назвать красивой? К примеру, из актрис – наших, зарубежных…
– Я не хотел бы конкретики. Ну, допустим, Мишель Пфайфер… Какая актриса красивее? Вообще актрисы ведь красивы не внешне. На внешность можно смотреть всего минуту, даже на Мэрилин Монро, какая бы она ни была красивая. Но ведь чёрт её знает, вот, бывает, смотришь – и как будто опьяняет! Её человеческое обаяние заставляет тебя поверить, что это самая красивая женщина в мире. Как жена для любого мужчины. Именно она! Со стороны думаешь: да что такого в ней? А он нашёл то, что искал всю жизнь. Ведь трудно сказать, что даже Софи Лорен – красивая женщина, но в неё была влюблена вся наша необъятная страна. И ничего не поделаешь: и походка, и манеры, и всё в совокупности. Женщина – это собрание всех прелестей, которые есть. Прелести эти могут быть неравномерно распределены, но в целом создают они гармонию. Я вот назвал Мишель Пфайфер, но ведь не одна она хороша. Хотя именно в таком вот гармоничном плане она мне очень нравится.
– Вы курите одну за одной, но хорошо выглядите. В чём причина? Видимо, у вас сигареты без никотина?
– Нет, я курю по-честному, по-взрослому. Вы, должно быть, плохо видите, это раз. Надо к окулисту сходить. А во-вторых, наверно, уже не действует на меня. Вообще, видимо, надо довести себя до такого состояния, когда ты просыпаешься после пьянки, накануне тебе набили морду, ты весь отёкший, синий от дыма и еле дышишь… Только тогда, наверно, не скажут, что «ты хорошо выглядишь». А если хотя бы чуть-чуть лучше, чем в приведённом примере, то уже разносится: «Вот это да! Моложавый красавец!» (Смеётся.)
– Разве мушкетёру могут набить морду?
– Ещё как! Ну, скажем, не морду, а лицо… Хотя есть ещё какие морды!
– Ещё один вопрос о «драгоценностях». Вот вы видите человека с золотыми зубами, какие ассоциации? Когда-то было модно...
– Нормально я золото во рту воспринимаю, ведь именно послевоенные мужчины и женщины вставляли его себе, даже целиком передние зубы золотые. Мы жили в коммунальной квартире, так что с младых ногтей, ещё ходить не умея, я уже видел золотые зубы и воспринимал это вполне нормально и даже эстетски. Тётя Фаня с золотыми зубами, дядя Гриша, многие были. Но актёров меньше всего, потому что на сцене с золотыми зубами не сыграешь. А если роль потребует, золотой зуб можно сделать хотя бы из конфетных обёрток – для капустников, для какой-то театральной работы. А в кино вставляют специально, да. Делают фиксу золотую для каких-нибудь разбойников и прочих флибустьеров.
Целиком золотые зубы – сейчас признак мещанства. А раньше это было нормально. Впрочем, и сейчас «освежить» рот можно, блёстку где-то заиметь, при этом чтобы и зубы в порядке были, и ещё где-то блеснуть золотом аккуратным.
– Сейчас, видимо, лучшее для вас золото – это золото «Зенита»?
– Вы правы, конечно. Я бы всю жизнь не носил золотых вещей, лишь бы «Зенит» наш почаще бывал в золоте.
– А что вы, Михаил Сергеевич, скажете про недавний уход Валентины Матвиенко из мэров Питера в Совет Федерации?
– Валентина Ивановна пришла в Петербург очень достойно. И ушла из него очень достойно. Никаких, на мой взгляд, нареканий ни со стороны петербуржцев, ни со стороны других россиян к ней нет. Она очень профессиональный человек и хороший дипломат. Эксцессов, связанных с ней, никогда не было, нет и не будет. Сейчас пришёл Полтавченко, которого я тоже достаточно хорошо знаю: мужественный, деловой, очень обаятельный, с длинными ресницами мужчина, любящий футбол (хотя Валентина Ивановна тоже интересовалась футболом и приходила на стадион). Валентина Матвиенко – это очень деловой, толковый руководитель-женщина, в Питере она работала по 24 часа, мне приходилось с ней сталкиваться в бог знает каких событиях, где она присутствовала: и на различных презентациях, и во всех детских домах, и в больницах, и на футболе, и на массовых праздниках. Мне доводилось тоже быть там и даже в кабинете с чиновниками работать. Это адская работа. Я врагу не пожелаю работать губернатором города. Ад кромешный! Если человеку хочется что-то сделать конкретное, предметное, то сложнее всего это сделать тому, кто находится во власти. Проще склепать санки или табуретку. В крайнем случае любой ювелир может сесть и сделать то, что он хочет: красоту, которая удивит и расцветит мир. У чиновников нет такой работы, которая непосредственно могла бы принести радость людям. Они тратят себя, при этом все всегда недовольны. Никто не может быть доволен властью, это как бы узаконенный человеческий каприз, принцип.
– Чувствуется, вы очень корректный человек. А если поругать кого?
– Это к Шевчуку, пожалуйста! У него свой пиар в этом плане. Я не люблю обижать людей и думаю, что молчание – золото. Это если продолжать о золоте… А потом, есть вещи, которых я не понимаю. А если не понимаю, то не берусь и не обсуждаю.
– Есть же вещи очевидные…
– Например?
– Коррупция повальная.
– Это имеется, конечно… Если просто глянуть в окно, тут же можно увидеть коррупционеров. По крайней мере, тех, кто не платит налоги. Так что тут нужно начинать с себя, прежде всего. В театре значительно проще, там есть вожак, режиссёр. Он подчиняет себе труппу, выстраивает спектакль по своей воле – и никто не имеет права сделать по-другому, иначе он уйдёт со сцены. А в стране это сделать невозможно, за всеми не проследишь. Весь мир – театр, и люди в нём актёры. Но актёры очень хитрые, злые. И так-то, по отдельности, они не очень приятные, а уж если взять мир целиком, то люди – не самые лучшие создания господа Бога. Или, по меньшей мере, они довели себя до такого состояния, когда за них бывает чаще всего стыдно. Александр Сергеевич говорил, «кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей». Долго я думал над этой фразой и всё же не могу ни принять её целиком, ни отвергнуть.
– «Весь мир – театр». А Россия – это что за театр: сатиры, драмы, одного актёра?
– Это, скорее, народное творчество. (Улыбается.)
– Связывает ли вас что-то с Сибирью, с Красноярском? Почему так редко здесь бываете?
– Это вас мало что связывает со мной, поэтому и не зовёте в гости. Не звоните, не пишете… Иркутск, Красноярск, Вампилов, театр Ленсовета, гастроли месячные, знакомство с местными актёрами, река, начало моей деятельности актёрской, главные роли здесь, каждый день спектакли. Тогда ещё, при советской власти, гастроли делались от государства – и всегда было полноценным ощущение того, где находишься. Сейчас я совершенно не знаю, куда я приехал. После самолёта ни черта ещё не видел. А тогда можно было позволить очень многое. Обязательно каждый год по три месяца гастролей: Иркутск, Красноярск, Омск, Киев, Краснодар, Сочи. За 15 лет я много дел с театром понаделал. Уж и не говорю про съёмочные площадки, они могут быть где угодно – и за рубежом, и здесь, и в тундре. Индивидуально я почти всю страну объехал, но запомнить всё невозможно. Тем более – уже всё, все рецепторы запоминания заполнены. Книжка памяти моей исписана до конца. Уже смотришь, а не запоминаешь. Остаются лишь самые сильные впечатления, типа Гауди в Испании, узкие улочки Риги, Таллина, Тбилиси, церкви, стоящие на берегу реки. Петербург, конечно, пока ещё помню. Москву я знаю достаточно плохо, поскольку почти не ходил по ней пешком. Всё время или на машине, или на Мосфильме, туда-сюда, не сориентируюсь, где нахожусь.
– Необычные случаи в нашем городе у вас были?
– Были. Но это не для общественного внимания! (Смеётся.)
Из цензурного припоминается великая река, где купался неоднократно. Всегда нетрезвый. После спектакля выпивали с вашими актёрами. А после реки чистенькие, все опрятные, всем хорошо. Это всё связано у меня и с отношениями с женщиной, причём не с большим количеством, а с конкретной будущей супругой. Поэтому и воспоминания очень приятные. А вообще взаимоотношения в молодой жизни настолько быстры! Знакомишься в мгновение ока, через три секунды ты уже друг. Сейчас почти невозможно познакомиться. Слишком хорошо людей знаешь и не хочешь этого. Больше теряешь, чем приобретаешь. (Вздыхает.)
– Скажите, а шляпы вам шьют на заказ?
– О, переходим к самому интересному вопросу! Шляпы я покупаю у одной женщины, у неё есть салон. Ещё мне их дарят, много очень, и они всегда мне не по размеру. Что Боярскому подарить? Шпагу и шляпу. Впервые шляпу я купил во Франции, случайно: отходил автобус, и там неподалёку продавались шляпы. Я одну взял, она подошла по размеру. Потом я отнёс шляпу эту Марине Седовой. Говорю: вот такую хочу. «Такую я сделать не могу, у меня такого материала нет. Но что-то подобное – пожалуйста». И «что-то подобное» я ношу уже долгие годы. Когда это было? Сразу после мушкетёров где-то. То есть три десятка лет уже…
– Какого футболиста вы бы купили для «Зенита»?
– Ну, я бы только продавал! Я не очень понимаю в этой элитной тусовке – кто, кого и почём покупает. Это так же странно, как отрешиться от земной цивилизации: прилетели какие-то инопланетяне, толкают мяч. 22 мужика толкают мяч... за миллиарды! Человечество повернулось совершенно. Это практически национальная идея земного шара. Он и сам-то круглый, земной шарик… Вот и я попал под это наваждение. Поначалу сам недоумевал: я сумасшедший, что ли? В эти ворота или в те забить? Я был на стороне женщин, которые объективно оценивают это всё как полный идиотизм. Это словно мужская баня, тоже непонятная для женщин штука. Женщины там стирают, моются, отдыхают. А мужики пьют, философствуют, спорят, не до мытья им в бане. Так же и на стадионе, там заводишься с полуоборота, и все обсуждают, все всё знают, специалисты, оценивают каждого – кто сколько забил, кто когда выпил, этот журналист плохой, а тот хороший...
– Но так же и кинофестивали – Венецианский, Каннский – можно приподнести. Красная дорожка, идут какие-то зубоскалящие люди-гирлянды под радостный визг и фотовспышки…
– Абсолютно согласен. Полная глупость, игрушка для взрослых. Я уже устал от подобной «крутизны». Помню, подарили мне в детстве фотоаппарат. Чик-чик-чик! Паровоз сфотографировал, папу, маму, собаку. Потом мне надоело. Так же и с кино. Сначала мультики смотрел я в кинотеатрах, потом их стали по телевизору показывать. Далее на всех каналах они закрутились…Уже не интересно просто, это как глянцевый журнал – посмотрел и выкинул. И в кино ещё идти за ними? Нет, перебор! Как говорится, переели. Такое разно-
образие всякого дерьма, что выбрать невозможно. Разве что случайно наткнёшься на какой-то действительно стоящий фильм. Я не уверен, пока не посмотрю «Фауста», что Сокуров – действительно это нечто, а не великий махинатор. Думаю, вряд ли кто из нормальных зрителей досидит до конца. «Белое солнце пустыни» – пойду смотреть. И потом ещё раз буду, не оторваться. И «Место встречи изменить нельзя», и «Собачье сердце»... А когда всякие эти заумные фильмы, идиотские философские завихрения выдают за искусство – увольте! Я «Фауста» прочёл только для того, чтобы сказать: «Я читал «Фауста». Ничего противнее в жизни не читал! Возможно, это оттого, что у меня плохое образование. Мне не хватает мужества прочесть тот или иной фолиант «бескорыстно», «для себя». Только ради того, чтобы потом заметить: а, «Фауст», читал!
– «Фауста» своего Сокуров намерен вообще не переводить на русский. Якобы так «точнее», аутентично.
– Без понятия. Я точно знаю: если не посмотрю этот фильм, со мной ничего не случится. И вообще, что бы я ни посмотрел, теперь это уже не меняет моего характера, как бывало раньше. «Чапаев» или «Александр Невский» – чувство патриотизма во мне заквашено с кровью матери и с этими фильмами. Я тоже сражался, ходил с палкой, с крышкой от кастрюли, рубил врагов. Сейчас – в лучшем случае индифферентность. Тем более, когда я видел «Балладу о солдате» или «На войне как на войне». А нынче ну просто игрушечные фильмы о войне, с огромным количеством пиротехники, с компьютерной графикой. Меня трудно обмануть, мне это неинтересно.
– Сейчас классические фильмы взялись ещё и раскрашивать. Пытаются «радовать глаз».
– Чёрно-белое кино – оно ведь почти как документальное выглядит, истинное. И актёры прежних лет – более серьёзные. Сейчас снимают слишком быстро. Раньше каждый кадр худсовет утверждал, грим, костюмы… Сейчас не до этого. Ну и сериалы, конечно, сумасшедшие. Это всё мусор. Детей беречь надо от кино. Да и от театра, если там слишком уж ушлые деятели собрались: «А давайте-ка сыграем Чехова, потом Шекспира, пускай у нас мужчины сыграют женщин, а женщины – мужчин. И все они будут голые!» Вот такое у них сегодня представление о Шекспире...
– В качестве мэтра вы когда-нибудь критиковали свою дочь как актрису? Мол, милая Лиза, что ты творишь?
– Я в основном этим и занимаюсь, но особо грубых ошибок, таких, чтобы стыдно было на улицу выйти, она ещё вроде не совершала. Она находится в том же потоке, как любой артист в сегодняшнем кинематографе, но всё-таки ухитряется выбирать более-менее приличные сценарии. А то ведь мат-перемат, в каждом сценарии постельные сцены и предельный цинизм.
– Раньше у вас было целое множество по-настоящему классных эстрадных шлягеров. Что-то не слышно новых.
– Я сам их никогда не писал – ни стихи, ни музыку. Начиная от Утёсова, от Марка Бернеса и кончая песней из «Белого солнца пустыни» – это продуманные тонкие вещи, написанные талантливыми людьми. Геннадий Гладков, Алексей Рыбников, Микаэл Таривердиев – это уникумы, песенные супермены. Сейчас музыка пишется, как правило, уже после фильма и так примерно: а давай тут как в «Крёстном отце», а тут сделаем как в «Однажды в Америке»... Примерная музыка, подражательная – и она уже мало влияет на людей, как было с музыкой в том же «Крёстном отце», которая раз и навсегда запомнилась и с тобой живёт до конца. Я всегда считал, что музыка – один из главных компонентов фильма, она создаёт настроение и досказывает то, что не рассказать словами. Но это исчезло. Исчезли мастера, которые умели это делать. «Да и зачем?» Это как одежда для солдат – чуть длиннее, чуть короче, больше на один размер или меньше – неважно, сойдёт, они все одинаковые, безликие. А ведь светскую одежду в благодатные времена умели носить, да ещё как! Сейчас не умеют носить даже военную форму. И, конечно, кино разучились делать так, чтобы можно было воскликнуть: подлинное искусство, настоящие ювелиры от кино работали! Нет сейчас ювелиров... Это, возможно, временное явление. Или просто я тот человек, который много видел. Я видел Черкасова, Толубеева, Меркурьева, Чиркова, Бабанову, Смоктуновского. В БДТ, на одной сцене, Сергей Юрский, Татьяна Доронина, Иннокентий Смоктуновский, Виталий Полицеймако, Евгений Лебедев, Олег Борисов – что-то невероятное! И когда приходили смотреть «Идиота», то волосы дыбом вставали от восторга. А сейчас трудно найти достойное, крупную рыбу всю выловили, осталась плотва… ну этот сыграет, ну другой. Поэтому появилось много антреприз. Да ещё медийные лица мелькают, отснявшиеся в большом количестве сериалов. А ЧТО они играют на сцене, не имеет значения. Поскольку такие имена, как Товстоногов, уже практически не встречаются, масштабность режиссуры резко снизилась.
– Ваш великий дед, Александр Иванович Боярский, бывший митрополитом, вольнодумцем, впоследствии принявший мученическую смерть, хотя бы заочно, сквозь толщу лет, как-то сумел повлиять на формирование ваших взглядов?
– Вполне могло сложиться так, что я миновал бы советскую власть и пошёл в семинарию. Образование и философский взгляд на жизнь – то, что меня больше всего привлекает. Существование в миру довольно скучно, бессмысленно, суета сует, я это уже понял, поэтому Экклезиаста знаю наизусть, это моя путеводная звезда. И вся болтовня, которой я сейчас занимаюсь, это тоже – «мысль изречённая есть ложь». Я так пытаюсь ориентироваться в пространстве, интуиция плюс какие-то чувства. А силлогизмы всякие и выстраивание шахматных партий в дипломатическом поведении… меня всё это не очень интересует. Я пытаюсь оградить от этого и детей своих. Вернее, пытался. Нет наркоманов в моей семье, слава богу. Нет ни убийц, ни воров. То есть пытался воспитать нормальных граждан, которые не принесут вреда людям. Задача моя была создать живую и добрую окружающую среду для них: отключить телевизор… Они же все, едва научившись говорить, тыкают по кнопкам лучше меня, лучше нас – и смотрят свои уродливые мультфильмы. Они не читают Андерсена, народные сказки – скучно им. Им надо всё быстро, концентрированно, скоропалительно. А это выхолащивает. Коммерциализация – возможно, это прекрасная вещь, может быть, даст плоды, но минусы у неё очень серьёзные. А все эти эсэмэски – они же бесчувственны. Эпистолярное наследие никто из нас не оставит. А когда у тебя ручка в руках была, ты имел возможность сформулировать мысль достаточно чётко. И проанализировать себя. И подумать, что сказать. Это же останется и после тебя. Ведь что написано пером, не вырубишь топором. Надо было думать над каждым письмом. Я уж не говорю про дневники, которые вели наши дедушки, бабушки. Там были по-настоящему чудесные вещи.
– Ваш старший брат Александр, тоже актёр, трагически погиб на болгарском курорте «Золотые пески» в 1980-м году. Как это произошло?
– Они ехали на автобусе на гастроли, приехали в Златы Пясцы – и едва автобус остановился, всей компанией кинулись в море, сразу же! Там, по-моему, флаг висел предупредительный, что купаться нельзя. Но люди всё равно купались. Сашка был не самый лучший спортсмен, он поплыл, поплыл, поплыл, а обратно уже никак. У него к тому же стало с сердцем плохо, и он не смог выкарабкаться. За ним бросились, но он захлебнулся и утонул. В 42 года ушёл из жизни.
– Я, кстати, заметил, что его годы совпадают с годами жизни Высоцкого – с 1938 по 1980.
– Да, выходит, так.
– Вернёмся в сегодня, загадаем на завтра. Над какими проектами сейчас работаете?
– Я над проектами вообще не работаю. Для меня слово «проект» – это равносильно тому, как Ниф-Ниф, Наф-Наф и Нуф-Нуф строили жилое сооружение. Тоже ведь у них «проект» был! Сейчас снимается фильм на Ленфильме, от которого я три раза отказывался. Но меня всё же уговорили. Согласился, потому что я человек слабый. Это фильм «Шерлок Холмс». Я задаю вопрос режиссёру: зачем, ведь уже 5-я или 6-я версия? Ну, якобы по-своему всё будет. И роль там не главная, я играю Лестрейда, начальника Скотленд-Ярда, того самого, которого играл Брондуков. Там выписан тупой недалёкий полицейский. Я говорю: ну что это… «Не-не-не! Всё по-другому будет!» – «Я буду играть так: либо я предлагаю и режиссёр соглашается, либо я снимаю с себя всякую ответственность и делаю досконально всё то, что требует режиссёр, максимально хорошо, насколько я это могу» – «А давай остановимся на золотой середине!»
Шерлока Холмса там играет Игорь Петренко, Андрей Панин играет Ватсона и вообще хорошая актёрская компания собралась. Я отказывался очень долго, но всё-таки магия имени Конан Дойла имеет смысл, решил я и в таком материале себя попробовать. До этого были Гоголь, Достоевский – о чём вполне можно сказать «кушать подано». Другого не предлагают и не будут. Я и не жду.
– Вы блестяще озвучивали мульт-фильмы. Лучшая работа – «Летучий корабль»?
– Озвучил я не очень много, примерно десяток. Пожалуй, «Летучий корабль» действительно выделяется. Во-первых, потому что музыка Дунаевского, потом, он хорошо рисованный, в отличие от современных, которые просто страшно смотреть. Несмотря на то, что я озвучил достаточно много американских мультиков, это не моё, нет. Если быть до конца откровенным, я любил музыку в фильме «Голубой щенок» и любил всех тамошних актёров – Градский, Леонов, Миронов, Фрейндлих. Это было интересно по работе на микрофоне, но не интересно по изображению. А вообще я люблю мультфильмы те старые, которые с Яншиным, с Грибовым. Про путешествие Нильса с гусями… Вот такие сказочные мультики до сих пор обожаю, и когда идут старые фильмы, я всегда останавливаю лентяйку. (Пульт. – Прим. авт.) А современные никак не действуют. Никак! Я уже тот сосуд, который наполнен водой, в меня уже сколько ни лей, всё мимо. Я уже сформировался. Цемент застыл, всё. Из меня другого уже больше ни за что не слепишь.
– Большую часть времени сейчас что отнимает? Семья?
– Ремонт. Будь он проклят! А в основном самые трудные дни выпали на последние два месяца. Бессонные ночи. Мы снимаем ночью Холмса, потом я уезжаю в Москву. Из Москвы я приезжаю, играю спектакль. И даже завтра у меня ночная смена в Шерлоке Холмсе, потом сразу спектакль-бенефис «Смешанные чувства», потом в Москву, потом обратно. Не так уж сложно, 53 съёмочных дня. В общем, для 16-серийного фильма это не много. До мая мы его будем снимать. Долго мы пытались отснять уходящую натуру, без снега чтобы было. После Покрова появляться стал, сниматься, конечно, холодно, но мы утепляемся, тем более что многие падают в воду, «в Темзу». В водичке-то, конечно, не каждый выдерживает. Играл парень, бедняга, он упал в аквариум, с пробитой головой… Ну, взяли молодого студента, я его очень жалел, подходил к нему, чай ему подносил, сигареты давал. Его надо было гримировать под труп, чтоб он синий был, но, в принципе, уже и не надо было гримировать, он готов был, полностью! Загвоздка была в том, что труп дрожит. От холода. Ха-ха! А в остальном – всё идеально. Шикарный автобус. Такого раньше не было. Красота! Мне приставили девушку. Которая – «вам чай принести?» Или стул тебе подносит. – «Да я постою, спасибо». Обычно притулишься где-нибудь… А здесь – автобус, тебя там разденут, костюмеры, кофе, фрукты целлофаном накрыты, бутерброды с колбасой, с сыром. Чёрт-те что! Сидишь себе там, книжку возьмёшь с собой, пока ждёшь три-четыре часа. Да и поспать можно. В этом плане актёрам стало намного комфортнее, в данном случае. Плюс ко всему «Шерлок Холмс» снимается целиком в Петербурге, это для меня преимущество фантастическое. Москвичи, конечно, мучаются: снимают квартиры, гостиницы. Я на такие поступки не способен – уехать из Петербурга на пять месяцев, чтобы сниматься… Ну разве что огромадную ролищу сыграть!
– Что вас волнует, тревожит? Не как актёра, как человека.
– Грустно неимоверно, что самые близкие уже по ту сторону черты. Иных уж нет, а те далече. Гнетёт ощущение одиночества, ещё более серьёзного одиночества, ненужности, ухода сил, предстоящая дряхлость – всё это навевает не самые приятные мысли.
– Из тех, кто ушёл и с кем вам довелось сниматься вместе, вероятно, вы вспоминаете Евгения Леонова, Людмилу Гурченко, Игоря Старыгина…
– Вспоминаю, а как иначе. Но из тех, кто ушёл, мне, конечно, ближе всего отец, мать и брат. Да, если глобально мыслить, тут можно перечислять, какие замечательные ушли люди. Гагарин ушёл. И Высоцкий. И все мы уйдём… Владимир Семёнович, конечно, для меня большая потеря, потому что это был человек, который за меня думал. Раз, послушал песню – и всё понятно. Увидел, как должно быть. Это был властитель дум наших, несформировавшихся пацанов и молодых людей. У кого-то такими учителями были Вознесенский, Евтушенко. Мне же заряд уверенности давал Высоцкий. Он говорит вместо двух вещей одну. И так же с дорогами, так же с женщинами, так же с ролями. Он знал точно – вот туда надо. А за ним хоть в ад, хоть в пекло, потому что он – знает. Иметь такого гуру, друга – большое счастье. А ещё раньше это были отец, мать. Но стена рухнула, остался я один на один с жизнью: куда тебе идти? Очень сложно. Полная растерянность. Без компаса тяжело. Поэтому, понимая всё это, надо теперь как-то детей направлять в то русло, которое даст им понять, что весь мировой опыт был основан на том, что ни 3Д, ни 4Д, а есть одно «Д» – душа. Самое главное – с чистой совестью ложиться спать. Как бы мы ни пытались искать «высоконаучные» пути, ничего не получится без честных, добрых и душевных людей.