начало на 1 стр.

Если посадить всех тех, кто выводит из обязательной затратной части федеральные, бюджетные деньги, если их посадить до единого, то нужно ждать, когда народится новое поколение директоров, финансистов, бизнесменов. Потому что они сядут все. Поэтому когда посажен один, который взял и увёл энное количество миллиардов и занимает при этом якобы благородную позицию, – на мой взгляд, это пошло. Жульничать, присваивать деньги? Но ведь это не твоё! Когда воруют в магазине презренную бутылку водки, то мужика просто упекают в тюрьму. А воруют внаглую бюджетные деньги – вроде как нормальное явление. Но ведь не твоё же – как ты можешь? Ты же в белом воротничке, в конце-то концов…
– Ваше отношение к проблеме Кавказа. Кое-кто всерьёз уверяет, что там основные задачи по установлению нормальной жизни уже решены. Грубо говоря, деньги русские, благоденствие чеченское.
– Конечно же, нет! Конечно, ничего там не решено. И руководство страны в данном случае использует некую зависимость, давно сложившуюся зависимость от Кавказа. Можно сказать, здесь все мы только в начале пути. Чтобы расставить хотя бы некоторые точки над i, следует прежде всего поставить в определённые поведенческие рамки некоторых особо раскрепощённых кавказских товарищей, объяснить им правила поведения внутри государства. Если вы заявляетесь со своим уставом в чужой монастырь, то здесь вам, ребята, не обломится ничего. Вы не станете владеть здесь территорией, вы не будете владеть банками, потому что это прерогатива не пришельцев, не чужаков. Вот, к примеру, возьмём Малайзию, где был всеобщий подъём, когда там Махатхир (Махатхир Мохамад. – Прим. ред.) стал премьер-министром. По отношению к иностранным бизнесменам он устроил позицию следующую: «вы, пожалуйста, приезжайте, живите, работайте, обогащайтесь. Но у вас никогда не будет постоянной прописки, вы никогда не купите землю, никогда не будете владеть недвижимостью, а так, в аренду – пожалуйста. Работать, делать бизнес – пожалуйста. Вкладывайте свои средства». А у нас в России? Ведь продано всё!
– Тем не менее, хотим мы того или нет, напор мигрантов с Кавказа, из Средней Азии, из Китая со временем будет только усиливаться. Русское население катастрофически стареет, молодёжь спивается, «скалывается», заполняет тюрьмы. А свято место пусто не бывает.
– И всё-таки есть испытанная мудрость – где родился, там и пригодился. Это имеет отношение в большей степени к представителям кавказских национальностей и среднеазиатских – киргизы, казахи, узбеки, таджики, чеченцы, карачаевцы, черкесы, кабардинцы, балкарцы… Иными словами, есть особая культура и особая национальная, исторически сложившаяся сущность народов, этносов. Почему столько проблем возникает в Европе в связи с массово переехавшими туда иными национальностями? Потому что это не их территория, не их атмосфера. А жить так, как живут европейцы, они не могут, поэтому волей-неволей одно мировоззрение входит в конфронтацию с другим мировоззрением. И когда в Москве создаётся диаспора – армянская, грузинская, чеченская, осетинская, азербайджанская, абхазская, я себе задаю вопрос: а против кого они собираются в диаспоры по национальному признаку? Ведь у нас же демократия. И изменив своей родине, приехав в другой регион, в другой город, в другую культуру, с другой историей, они вынужденно защищают интересы своего народа. Но! Защищайте интересы своего народа на своей территории – это будет логично и органично для вас. Никто никого не выгоняет, но когда я говорю: «Кто ещё в Москву?» – я подразумеваю под этим, что на сегодня Москва теряет свою историческую ценность, Москва теряет своё лицо, Москва теряет свою атмосферу культурного города, превращаясь в огромный кагал или в базар. А людям способным, талантливым, мозговитым достаточно трудно бывает заявить о себе ввиду нехватки времени или свободных средств. Сталкиваясь со многими проблемами внутри этого мегаполиса и видя, куда это всё сбивается, в какую сторону это всё течёт, они в итоге уезжают из страны. Люди достойные, которые могли бы составить славу нации, которые органичны для той культуры, для той истории, которую мы с вами знаем, оказываются лишними. Это очень опасная тенденция. Власти, возможно, и спохватятся, но боюсь, что будет уже поздно.
– Борис Сергеевич, мы оба сейчас в гостях – в закрытом, но радушном городе Железногорске. Старожилы подсказали мне, что вы были тут 20 лет назад. Что-то припоминаете?
– Очень хорошо помню ту проходную, «что в люди вывела меня». Ту «заводскую» проходную. Я её вспомнил, честно. На самом деле, конечно, таких небольших уютных «закрытых» городков в России много, я был и в Красноярске-45, и в Челябинске в двух таких «секретных» городках. Они чем-то похожи, но вот сегодня солнечным днём я проехал по улицам и увидел, что у Железногорска есть своё лицо. Вообще мне нравятся города малоэтажные. Это как-то больше подходит для человека. И здорово, что у вас здесь и по архитектурным видам наблюдается, и в общении с людьми чувствуется, что город живёт, развивается, следит за собой. А руководители города стараются обустроить должный уровень для человека. Это чувствуется сразу. Есть здесь некая такая несуетность, есть абсолютное взаимопонимание. Улыбающиеся, доброжелательные, спокойные, невзнервлённые люди. Я понимаю, как много значит для жизни города атмосфера. Здесь атмосфера человеческая, добрая, открытая. Многие города мечтают, чтобы их население жило, как одна большая семья. Так вот, Железногорск вполне можно назвать большой семьёй.
– Сегодня на вашем концерте звучало много стихов, песен. Вы когда начали писать?
– О, ещё лет в 14! Это были первые, такие ещё ученические, но весьма страстные стихи. В одной из моих песен строчка есть – «Тогда рождались через крики стихи, но ветер их унёс». Первые стихи я именно прокричал, когда бежал за электричкой. Это было на Рижском взморье. Она уезжала, я оставался. Я тогда работал спасателем на спасательной станции, она была девушка иного круга, иного социального статуса. Традиционно, банально, как в жизни часто бывает… Я это очень глубоко переживал. И тогда я ей вслед кричал свои стихи, но ни одной строчки из них уже, к сожалению, не помню. (Вздыхает и улыбается.) Стучатся стихи в душу мою, бывает, что стучатся. Сейчас – замерли. Не могу написать ни одной строки уже давно.
– В вашем творчестве много говорится про веру, про православие, про достойное принятие смерти.
– А вы знаете, что мне однажды сказал боец, воин? В Ростовской области я снимал фильм «Мужской талисман». А там стоят наши спецы, внутренние войска. И вот Валера, такой внешне невзрачный, сухонькой комплекции... А я его видел в рукопашной, как он тренируется. Боевой капитан. Я командиру говорю: «Валера – какой, оказывается, резкий парень». Он: «Да что ты! Если он попадает, у него каждый удар смертелен». Он молниеносный просто, что-то невероятное. Если бы он пошёл в спорт, я убеждён, это было бы нечто. Но он не спортсмен, он воин по духу. Хотя у него жена, дети, домашний уют. И вот они получают устный приказ: две банды, одна 32 человека, другая несколько меньше, но срочно нужно отправляться и ликвидировать. Валера собирает команду, берёт два БТРа… И потом он рассказывал: «Ну, и кто пойдёт? – «Витька пойдёт, Юра, Саша, Миша…» – человек 12 назвал. И два БТРа. Я говорю: «А второй БТР вам зачем, неужто одним не справились бы?» – «Ну, мало ли, если один вдруг сломается». Я пытаюсь иронизировать по этому поводу, а он не шутит. 12 человек на двух БТРах идут уже на заведомую банду в 32 человека! Понимаете? Я говорю ему: «Вот ты мне скажи – зачем это тебе? Ты можешь мне объяснить? Жена, дети…» Он говорит: «Боря, но смерти-то ведь нет». И он сказал это так просто, что я понял: для него и впрямь смерти нет! Для него эта грань между бытием и бездной не существует. Не потому, что он какой-то там отморозок и в эту сторону его мысль не работает – страшно это или нет? Всё у него работает, он прекрасно осознаёт, насколько опасна их миссия. Но – «смерти нет», таково его убеждение. На меня это произвело очень сильное впечатление. Бывают такие встречи в жизни, которые являются поворотными для сознания. Не важно, в каком возрасте. На самом деле мы ведь живём и всю жизнь учимся. Я вполне хорошо себя чувствую в роли ученика даже в уже начавшемся преклонном возрасте. И вот этот Валера меня, надо сказать, построил с этой очень хорошей мыслью, она мне неслабо помогла в жизни.
– Ваши песни и стихи мы сегодня услышали. Скоро ли увидим ваши новые фильмы?
– На фестиваль в Смоленск отобрали мою картину, она называется «Талдом». Это история русской провинции, я снимал её год. Мне нужны были все времена года. Талдом – это север Московской области. Родина моего отца и моей бабушки по отцу – бабы Анны. Вот вы обратили внимание, что на своём концерте я несколько раз затрагивал тему веры, так это от бабы Анны – бабушка моя была убеждённым, глубоко верующим человеком. Благодаря воспоминаниям о ней я сердцем повернулся к вере. И вот эта моя картина – о необычайно богатом и заброшенном русском крае. В том нищенском состоянии, в котором сейчас находится Талдом, виноваты, скорее, не местные власти. А ведь исторически этому всему просто ценности нет. Это бесценная земля, бесценная история! Это и бессмертный Салтыков-Щедрин, и Сергей Клычков, великолепный, но незаслуженно забытый поэт. Это и тончайший художник слова о русской природе Пришвин. Какие самобытные люди жили в то время – купцы, дворяне, ремесленники, создававшие всю славу талдомского края! В том числе и уникальные башмачники. Сапожным мастерством славилась на весь мир эта земля. Модельную
обувь начали изготовлять в Кимрах и в Талдоме параллельно с французами. Наша обувь не случайно ценилась в Европе на уровне лучших европейских образцов. И до такой степени тамошнее производство само по себе интересно, что коротко и не расскажешь. Раньше ведь шили обувь к ноге. Сперва делали мерочку, потом по этой ноге вытачивали колодочку. Повторяли точнёхонько женскую ножку – и ты уже потом, как в носочек, надевала лодочку, эту изящную, невероятной красоты туфельку… И обо всём об этом рассказана история в моём фильме.
А главный персонаж фильма – это автор, это я, идущий по земле моей бабушки и моего отца. И, к своему стыду, узнаю, что ничегошеньки не знаю я об этом крае в той степени, в которой надо было бы знать, чтобы всем сердцем любить и беречь его. Лично я считаю, всё это очень важно для нас, ведь что имеем – не храним, потерявши – плачем. А на самом деле живём среди такого богатства, которому просто несть числа. К сожалению, эти темы истинных драгоценностей сегодня забываются, уходят на второй план. Вместе с былой неповторимостью России.
– Вам, видимо, тем более обидно наблюдать вырождение национальной самобытности, что повязаны вы родством с самим фельдмаршалом Кутузовым, Михаилом Илларионовичем.
– Тизенгаузен – это немецкая ветвь от Елизаветы или Анастасии, я сейчас точно не помню. Четыре дочери Кутузова, у него сыновей-то не было... А немцы, конечно, не будь дураками, женились на достойных девушках. (Смеётся.) И двоюродный брат моего деда носил фамилию Тизенгаузен. Так что я, можно сказать, десятая вода на киселе, но всё-таки...
Я в равной степени чувствую как Кутузова, так и Суворова. У меня такое чувство, что они наши современники, только куда-то надолго уехали. И им пора возвращаться. Потому что Отечество забурилось куда-то не туда. Мне действительно дорого очень многое из связанного с Михаилом Илларионовичем, и когда я приезжаю в Санкт-Петербург, где в Казанском соборе лежат его мощи, – уже все знают, отчего я туда прихожу, читаю молитву и прошу его духовной помощи. Потому что он был верующим человеком, как и все нормальные люди. У нас в семье осталась память о Михаиле Илларионовиче. Первая дочь дедушки, тётя Ия, царствие небесное, она передала нашей семье маленький такой лоскуток, его потом реставрировал тесть, отец моей жены Елены, который всю жизнь занимался изучением и реставрацией Бородинской битвы. Он был потрясающим мастером. И он реставрировал этот кусочек наполеоновского знамени. Две золотых пчелы и атласный красный лоскуток. Вот и осталась у нас память такая со времён кутузовских.
– Предок ваш Наполеона вспять повернул. А бабушка от другого «гения» натерпелась, переживая ленинградскую блокаду.
– Бабушка моя мировая была. Однажды потрясающе поведала она мне одну судьбоносную фразу. Хотя, в принципе, они все молчуны были, что мама, что папа, что бабушка, их не разговорить. Баба Анна вообще никогда ничего не рассказывала. Я её ни разу не видел в расстроенных чувствах, хотя она похоронила восемь сыновей, погибших на войне, и моего деда Михаила, своего мужа. Она либо пела, либо работала. Два состояния было, никакой болтовни, ни по какому поводу! Вставала в четыре утра. Таково было то уникальное поколение. Бабушка была худенькая, тоненькая, как стручок, при этом стахановка, никелировщица. В этом цехе она такие супернормы выдавала, куда там! И вот блокада... Я потом просил: «Ну расскажи, бабушка, расскажи». – «Ай, не хочу», – махнёт рукой и отмолчится. И то же самое папа. Да и мама…
Мать всю войну санитаркой на санитарном поезде, стреляла по самолётам из четырёхствольного пулемёта. Было ей 16 лет, вообще девчонка. Ну так вот, бабушка выдала однажды: «В общем, я тебе скажу. Знаешь, как было? Если б я не работала, я бы умерла». Вот так. И всё, представляете? Ведь как это важно для того, чтобы человек понимал, насколько это невероятная ценность – труд. Когда человек может работать – и как это нужно человеку для того, чтобы жить! Не для того, чтобы обогащаться. А потому что это нормальное состояние человека – труд. И как раз то поколение это знало наверняка.
– Цитата из вашей песни: «Спасибо, юность, ты прожгла обычной жизни скуки покрывало». Когда вы с Леонидом Филатовым жили в одной общаге, в одной комнате, скука, видимо, боялась и близко подойти?
– Да не то слово! Ночи напролёт мелькали, ночь-полночь, энергии-то было море. Её надо было тратить, сжигать, трансформировать. Поэтому носило нас, как шаровые молнии.
Это в 1965-м мы поступили «учиться на артистов», в 69-м закончили. Всё было история, что ни возьми. Кого-то мы разыгрывали, над кем-то бесконечно подшучивали… Но могу вам сказать: вся эта пацанческая дурь уходит после первого курса. У нас хорошие педагоги были. А молодёжь, студенты – все на первом курсе «гениальны», «уникальны», просто все! Это, конечно, полный бред. (Смеётся.) Вспоминаешь – это так нелепо, это так смешно на самом деле.
Вот первый курс, тебя зачислили, эйфория поступления, ничего ещё не понимаешь ни в актёрском мастерстве, ни вообще что это такое. Хотя у меня к этому времени уже было несколько чтецких программ. Я читал стихи, начиная с четырнадцати лет, память была идеальная, я мог с листа целиком стихотворение запомнить. И у меня была одна программа памяти поэтов, павших в Великой Оте-
чественной войне, другая – 45 минут стихов Сергея Есенина, потом ещё подборка современных поэтов – тоже одно отделение на 45 минут. И – Александр Сергеевич Пушкин. Хотя азы актёрского мастерства я уже постигал, всё равно этой юношеской глупостью переболели мы все. Второй курс – завод начинается с того, что тебе всё интересно. Тебе интересны этюды, тебе интересно художественное слово, тебе интересна пластика, тебе интересны занятия по танцам. Тебе интересно всё на свете. Твоё время занято предельно, при этом всё, что не закончилось в училище, ты приносишь потом в общежитие. Кипение актёрства продолжается до полуночи. Леонид Филатов писал стихи, Володя Качан писал песни, ночью проходили премьеры на кухне, собирался весь этаж. Естественно, комендант общежития давал нам по мозгам за всё это дело. В отдельных случаях мероприятия проходили, естественно, с горячительными напитками. Тогда дешёвая «Гамза» продавалась, которая в «Арбате» воспета, – красное сухое, рекой текло это вино.
– Я помню, что в Красноярске оно продавалось с надписью не «Гамза», а «Гымза». «Произведено и бутилировано в Болгарии». Пузатая такая бутыль в плетёнке.
– Да, возможно, я и запамятовал точное название. Но пили мы то вино в изрядных количествах. И казалось – нет ничего вкуснее! Иными смыслами это всё было дополнено, любовной игрой, молодым романтизмом.
– Девушку с Филатовым или с другой будущей звездой экрана не делили никогда?
– Нет, нет! Влюблялись, но… «случится, что он влюблён, а я на его пути, уйду с дороги, таков закон, третий должен уйти...»
– Так в шестидесятые годы и было?
– Только так, хоть сердечные страдания и неслабые бывали, но уступить дорогу другу считалось благородством. Первым добровольно сделать шаг в сторону. Нет, на эту тему никогда не было у нас ни конфликтов, ни пересеканий, ничего. Не сговариваясь, в нашей команде – нас было пять человек – существовало благородство по отношению друг к другу. А я на самом деле у них был немножко чернорабочий, потому что убирать никто не умел. Я да ещё Серёжа Вараксин, царствие небесное, мы с ним вдвоём убирали комнату, очень часто и готовили. Чаще всего именно я готовил, у меня это лучше других получалось.
– На выступления ведущих поэтов – Рождественского, Окуджавы, Вознесенского – ходили?
– Конечно! В Политехнический, да. Тогда уже Лёнька Филатов бегал на Таганку, как только «Щуку» закончил. Намерение у него было железное, целенаправленно он шёл на Таганку. Почему и я потом пришёл на Таганку, спустя два года после работы в театре Сатиры, хотя играл там много, у меня была масса ролей, и никто не понимал, почему я из Сатиры ухожу. Но я так просто на корню оборвал всё и двинул на Таганку. Тогда была Таганка действительно явлением удивительным! Совершенно особая атмосфера. И тогда же были и Ахмадулина, и Вознесенский, и Евтушенко. Я играл в спектакле «Под кожей статуи Свободы», читал несколько стихов Евтушенко. Я играл там «левого» студента, и спектакль был сконцентрирован практически на мне. Я был самым неугомонным заводилой, экстремистом, которого потом в конце концов убивают. И это всё бунтарское, неуспокоенное входило тогда уже в нашу молодую плоть и кровь.
– А Таганка сейчас... Не так давно Валерий Золотухин пришёл на место легендарного Юрия Любимова. При этом скандал был на весь театральный мир. И даже шире.
– Могу сказать только одно. Юрию Петровичу Любимову, которого я очень хорошо знаю, крайне повезло, что на протяжении его творческой судьбы ему встретился именно этот коллектив, а не какой-нибудь другой. Ведь это было просто невероятно – настолько самозабвенно работать и жертвовать собой во имя площадки, во имя театра, во имя имени Любимова… Я думаю, ни один театр не может похвастать подобным. Так что Юрий Петрович должен благодарить судьбу, что такие артисты сделали ему славу. Не скандалы ему принесли успех, а артисты. И в определённой степени его режиссёрское дарование. Пусть не грешит, это нехорошо. Придётся отвечать. Потому что когда он говорит: «Вы все…» – и машет рукой, то рубит сук, на котором он просидел все эти долгие годы.
– Может, это с возрастом связано? Человеку за 90, он почти Богом себя возомнил.
– Понимаете, я не сужу... Моей бабушке было 94 года, абсолютно ясный ум. Сколько бы лет тебе ни было, ты оставайся человеком. По-иному нельзя.
– В мире кино вас что-то в последнее время порадовало?
– Нет, моё кино совсем другое. Имеется в виду, что никакие не волнуют меня дневные-ночные дозоры-позоры. Даже не знаю, на чём и остановиться-то…
Нередко, кстати, вспоминаются мне девяностые годы, особенно начало девяностых, когда отечественные фильмы вообще почти не покупали на рынке. У меня была очень хорошая картина: Елена – сценарист, я – режиссёр фильма «Помнишь запах сирени…». Зал встал с аплодисментами, когда смотрели фильм, это было событие! А были журналисты и прокатчики. Где-то порядка 350 человек собралось в небольшом зале, битком. Закончился фильм, зал встал и аплодирует. Я Ленке на ухо говорю: ты что, мы же профессионалы, не аплодируй! Вокруг то и дело слышалось: «Ой, какое кино, какое кино!» А ведь всё равно покупают в основном только американские фильмы. И что это, если не предательство русского характера, национальных традиций? Поэтому-то и скепсис мой в этом отношении никак не исчезнет.
– А на каком кинофестивале вам интересно было бы побывать, возможно, тоже с супругой?
– У меня немного таких фестивалей. Первый – это Фестиваль кино и литературы в Гатчине, который я люблю и регулярно посещаю. И фестиваль имени Андрея Тарковского – «Зеркало», в Иваново. Всё остальное «заряжено» и гораздо менее интересно. И Московский международный – в том числе. Даже не хочу об этом говорить.
– Венеция, Канны…
– В Канны я ездил. Форма, этикет, светский лоск превалируют над содержанием.
– Полностью ли вы вступили в интернет-эру?
– Компьютер я выкинул вместе с интернетом! Взял, вырвал всё это, вынес на лестничную площадку… Таджик подходит – «Это мусор?» – «Да всё мусор».
– Для такого поступка нужна веская причина.
– Мне стало это всё непреодолимо противно.
– Чуть раньше вы сказали, что вступаете в пожилой возраст. И вот вопрос как бы «от юной журналистки»: как вам удаётся так хорошо выглядеть?
– (Игривым фальцетом) «Где вы, Борис Сергеевич, так хорошо загорели? На юге?» – (Напряжённым басом) «Да, на юге. На юге Псковской области». Там есть уникальные озёра ледникового периода – и до сих пор, хоть это пресная вода, а пахнет морем. И есть водоросли, которые пахнут морем. И вот плаваю я в этих озёрах, по возможности бегаю. Сейчас с конца месяца начнутся съёмки, тоже надо будет пошевелиться, побегать, ноги в руки – и вперёд. И вообще в этом отношении нужно с себя спрашивать построже, держать себя если не в ежовых, то в достаточно жёстких рабочих рукавицах.
– Интересен ли вам спорт? Болельщик ли вы?
– Увы, уже как-то тот азарт былого болельщика ушёл.
– Пик вашего футбольного интереса на какие годы пришёлся? Олег Блохин и всё такое…
– Ну да, пожалуй. Было, когда Лобановский колдовал, и «Динамо» киевское классически играло, и со стороны «Спартака» ещё шевеление какое-то было, подтягивался он как-то до их уровня. Тогда был Футбол, я считаю.
– Противостояние «Спартак» – «Динамо (Киев). Бесков – Лобановский. Вы на чьей стороне?
– Ну, конечно, я переживал за «Спартак»! Помню, как остроумно ответил мне в споре на тему «кто из них круче?» Тимур Залоев, он киевлянин, режиссёр. У него больше было, конечно, аргументов в пользу киевского «Динамо», потому что они выигрывали больше, чем «Спартак». А игра «Спартака», как правило, неровная была. И вот я, уже не находя каких-то серьёзных аргументов в споре, говорю: «Ну, Тимур! Ну, всё-таки я за «Спартак», это же команда будущего!» Он говорит: «Не возражаю. Очень далёкого будущего!» (Смеётся.)
– А из старой доброй эстрады – «Машина времени», «АББА», «Бони М»…
– Я, честно говоря, в основном по женским голосам… Я очень любил Лили Иванову, замечательную болгарскую певицу. Розу Рымбаеву. Анну Герман, конечно же. Майю Кристалинскую.
– А новая волна?
– Мне нравятся какие-то отдельные вещи, нравятся Юры Шевчука песни, что-то люблю у «Любэ», у Коли Расторгуева душевные вещи…
– А «по женским голосам»… Алсу, Валерия, Земфира?
– Фанера над Парижем!
– Нет, они поют живьём.
– Тем не менее – фанера, для меня фанера это всё. Не трогает. Не волнует кровь.
– Ну, поделитесь тогда афоризмом «на посошок».
– Мне было очень приятно с вами общаться. В связи с этим могу сказать, что с умным и кувырок – как полёт!