начало на 1 стр.

Я закончил институт Гнесиных, аспирантуру с красным дипломом, я дирижёр симфонического оркестра. Но по ходу своей жизни я приобрёл ещё одну профессию, она называется «продюсер».
– В этом вы нашли себя больше?
– Нет, в равной мере. Я всё равно остался музыкантом. Продюсер – это бизнесмен. А у меня такое вот счастливое сочетание получилось, при этом всё равно самое большое удовольствие я получаю от музыкальных процессов, от творчества, от пения, от дирижирования, от создания музыкальных образов. Но то, что у меня получается продюсирование высшего уровня, – бесспорно. Из классического мужского хора я сделал объект эстрады и шоу-бизнеса, крайне успешный и востребованный во всём мире. Это именно продюсирование, а не музыкальное мастерство. Хотя и музыкант здесь очень был важен. То есть я создал музыкальный продукт очень качественный, потом я превратил его в маркетологическую историю, которая вышла на рынок. Есть продукт, а есть потребитель. Этот путь надо правильно выстроить, надо доходчиво объяснить потребителю, что конкретно представляет собой данный продукт. Это уже маркетология, это уже чистое продюсирование.
– Ребята, которые с вами выступали в хоре синагоги, остались в составе?
– У нас большинство этих людей, шесть человек из десяти остались.
– Как они согласились на ваше предложение?
– Они творческие люди, они прежде всего музыканты. И то, что мы оказались в самом начале в синагоге, не случайно: нас туда привело музыкантское чутьё. Мы начали петь музыку иудейскую, духовную.
– То есть вы не были очень уж религиозными?
– Абсолютно нет. И не стали. У каждого из нас есть Бог в душе. Есть и «ортодоксальные», как любят говорить в Америке. Я верю в Бога, но я не сумасшедший. То есть мы все, как вы, так и я, понимаем, что есть высшие сферы, высшие силы – и надо быть хорошим человеком и делать богоугодные дела. Поэтому говорить о том, что у нас в коллективе собрались люди религиозные, в целом было бы неправильно. В этом коллективе очень много неевреев…
– Вы себя называете «самым евреем» из всего коллектива.
– Я, наверно, единственный по паспорту чистокровный еврей. Но всё равно я советский человек, такой же русский, как Кобзон, Розенбаум, Хазанов. Мы можем очень много перечислять людей, которые прикоснулись к музыке, такой, сякой, цыганской, французской, русской. Мы – советские музыканты, мы последние, кто закончил советские высшие учебные заведения. Кстати, как раз в этом наша сила, потому что дальше эта школа стала слабеть. Она в 90-е годы перестала существовать, эта школа, сделалась более капиталистической, менее бессребреной, менее творческой, менее человеческой. А мы застали самое лучшее.
– Внутри хора Турецкого есть конкуренция?
– Конкуренции внутри коллектива у нас нет – уже хотя бы потому, что создана такая модель, благодаря которой каждый участник тащит повозку. И если твой конкурент тащит повозку хорошо, тебе легче. А если тащит плохо, тебе тяжелей.
– То есть текучки кадров не наблюдается?
– Никакой текучки кадров! Коллектив крайне востребован, крайне уважаем, любим в верхах, в низах, во властных структурах. Знаете, для меня самый большой показатель народной любви – это когда охрана залов выстраивается к тебе за автографом. И наперебой говорят, что «это самый лучший концерт, мы всё охраняем, а это самый лучший концерт, который мы видели, дайте автограф!». Это для нас очень показательно, когда охранники в зале получают удовольствие, и это видно по их глазам, что им не старшина приказал, а они сами хотят. Когда охранник в зале подпевает тебе, это просто бомба!
– Вы сами могли бы работать под чьим-нибудь началом, вами возможно руководить?
– Сам по себе я, конечно, и сам себе режиссёр. Очень я люблю Кобзона. Это нереально мужественный человек, глыба, с которого я тоже снимаю некий жизненный портрет, пытаюсь подсмотреть, как этот человек живёт, как он к жизни относится, что он со своей публикой делает. Мы начали у него учиться в 1997 году, когда нас с ним судьба встретила. Мы проехали с ним в его юбилейном туре по всем городам. С той поры началась наша дружба. И самое главное, чему нас научил Кобзон, это умение дружить.
– Кобзон может называться папой хора Турецкого?
– Не думаю. Во всяком случае, не крёстным папой. Но в каком-то плане Кобзон для всей эстрады папа. Он корифей, он маршал. А конкретно для хора Турецкого – старший брат.
– А господа Гусинский и Березовский?
– Вы знаете, на каких-то этапах эти два человека оказали нашему коллективу небольшую помощь, но не надо преувеличивать. Я не общаюсь с ними, просто не знаю даже, как это можно было бы сделать. Подходов нету. И потом, эти люди, они зашифрованные, я лет пятнадцать ни того ни другого не слышал. На каком-то этапе – да, когда мы ещё пели в синагоге, а Гусинский был председателем Всероссийского еврейского конгресса, он опосредованно имел к нам отношение. Эти люди оказали в своё время положительное влияние, и мы всегда им говорили спасибо, до того момента, когда это имело какую-то историческую ценность. Исторический срок прошёл, сейчас это уже не актуально. Раньше, когда я много говорил про Гусинского, Березовского, меня спрашивали: «Миш, тебе что, Гусинский особняк построил в Испании? Что ты так много говоришь о нём?» Теперь это всё не актуально. Да и в те времена совпадение интересов длилось всего года полтора.
– В 2010 году вам было присвоено звание народного артиста России. Что для вас значит это признание?
– Вы знаете, огромное удовлетворение наступает, когда власть и государство по высшему разряду оценивают твою работу. Для артиста это важно. Одно дело, когда народ признаёт, – это самое главное, но если это ещё и покрывается властью – имеется в виду, с одной стороны и с другой, – то чувствуешь себя гармоничным человеком. Когда ты нравишься только власти, но не нравишься народу, это непонятно, тогда ты – как НЛО. Как Высоцкий, например, являлся НЛО двадцатого века: обожаем был народом и не признан властью. Но тогда было особое время, сейчас, я думаю, Высоцкий нашёл бы ту гармонию, что и мы. Мы, кстати, очень любим его песни петь.
– Хор Турецкого постоянно меняет свой репертуар. Буквально год прошёл – вновь новая программа появилась. Зачем?
– Вы знаете, мы не коммерсанты от искусства. Мы вот нашли формулу успеха и её размножаем. Мы творческие люди, музыканты. А музыканту, чтобы быть убедительным на сцене, нужно прежде всего творчески удовлетворяться. Для начала завестись самому, получить удовольствие, импульс, самому самовыразиться – и тогда народу это начинает нравиться. Нам скучно в рамках одного проекта, одного репертуара. Мы за 40-50 минут можем выучить новое произведение, мы очень грамотные музыканты. Мы можем программу сделать между гастролями, чуть ли не в автобусе, репетировать перед концертами. Можем программу сделать чуть ли не в течение трёх месяцев. И нам это интересно. Нам интересно обновляться, мы очень много работаем, нам скучно петь одно и то же. У нас в репертуаре, как у серьёзного коллектива, уже, наверное, полтысячи композиций.
– Вы много гастролируете за рубежом. Где больше всего нравится выступать?
– Я любитель музыкального экстрима. Обожаю оказаться в компании, где люди к тебе не готовы и тебя вообще не знают. Например, какой-нибудь фестиваль в Австрии, где сидят сплошь иностранцы, четыре тысячи человек. Мы выбираем правильную программу, чтобы за короткое время влюбить в себя и презентовать своё творчество. И когда они вскакивают, рукоплещут, за 45 минут ты их приговариваешь, делаешь удивлёнными – то есть они уже ничему по жизни не удивляются, а тут взял и удивил! Мне нравится там, за бугром, выступать.
А проще и легче всего выступать в России. В Сибири люди открытые, люди обожают искусство, все высококультурные, понимают, о чём речь, у всех есть советское музыкальное образование. Есть открытая душа и желание получить удовольствие. На родине, дома, в Москве, в Екатеринбурге, в Красноярске, в Иркутске, в Новосибирске, в Поволжье, на юге России, в Ростове-на-Дону, в Киеве, в странах Балтии… В Казахстане и то несложно выступать. Несложно, потому что ты выходишь понятный людям. А вот если ты сначала непонятный и в течение часа должен стать понятным – так чаще всего в США бывает.
– У вас ведь репертуар варьируется в зависимости от страны?
– Безусловно, за океаном мы не можем петь русский городской романс. Нужно петь фольклор в Америке, если тебя не понимают, петь итальянщину, какие-то джазовые, оперные истории. А в нашей стране востребовано очень много музыки: любимые песни поколений, итальянская эстрада, «Скорпионз» – наши транскрипции, у нас же свои версии всего этого... У нас есть музыкальные дайджесты, когда мы берём одного композитора – и его лучшие вещи соединяем в одно произведение. Зачем людям три часа сидеть в опере? Они за пять минут эту оперу послушают и скажут: большое вам спасибо, Михаил Борисович. Я очень благодарен был бы кому-то, кто взял бы «Войну и мир» и изложил её на 500 страницах. Потому что у меня-то было время четыре тома прочитать, а у моих детей, наверно, не будет. А надо. Кто-то должен скомпилировать немножко, потому что нужно сокращать, много вариантов времяпрепровождения у наших детей, и они пройдут мимо Толстого, потому что нету дайджестов.
– Существуют ли зарубежные аналоги хора Турецкого?
– Мы единственные и неповторимые, к сожалению или к счастью. Нам нужна конкуренция. Да, есть, например, хор австралийских теноров, но у них все голоса похожи один на другой, все высокие, одинаковые. А у нас голоса очень разные, этим мы и отличаемся.
– У вас и по-настоящему уникальные есть голоса.
– У нас есть один вообще необыкновенный мужчина: природа подарила ему такие связки, которые ему позволяют петь там, где ни мужчины, ни женщины не поют. У него разговорный голос очень высокий мужской, но когда он поёт, там такие звуки вибратные! «Между небом и землёй» я это называю.
– То есть и женские партии может петь?
– Арию «Царица ночи» и «Каста Дива» он исполняет. Это две самые харизматичные арии, написанные для сопрано. Только лауреаты, только лучшие сопрано в мировых оперных театрах это исполняют. Он в Кремле спел «Каста Диву», и я там к нему вывел нашу женскую группу, о которой я хочу рассказать... Наша группа сопрано создана полтора года назад. После жесточайшего кастинга (я лично проводил) мы отслушали двести девушек со всего бывшего Советского Союза. Выбрали сначала 40, потом с ними четыре месяца репетировали, оставили из них 10. Десять лучших женских голосов нового поколения! Женственность, красота, обаяние – всё, в чём так нуждается современный мир. У них потрясающие глаза, улыбка, и главное – уникальный голос у каждой. Эта группа называется «Сопрано 10». Её называют сейчас женским аналогом хора Турецкого, я против этого, потому что женщина не может быть аналогом мужчины. У них нет другого руководителя, но это самостоятельная группа, они сами ведут концерт. Я их создатель и продюсер. Это группа из девушек, они очень симпатичные, они прекрасно играют на сцене, у них потрясающий репертуар – от советской песни до мировой классики, они даже поют мужские песни. У них мировая опера, у них мюзиклы, у них романсы. Романсы они так задушевно исполняют! Я очень любил раньше пошутить: хор Турецкого может спеть любую музыку. Но есть некоторые песни, которые были бы неуместны в исполнении хора Турецкого. Например, песня «Ромашки спрятались». Хор Турецкого не может спеть: «Сняла решительно пиджак наброшенный». Это было бы неуместно. А вот когда это поют молодые красивые девушки, про неразделённую любовь, в зале создаётся чувство восторга. Красота, обаяние и голос. Я очень горжусь этим проектом, они вчера были в Барнауле, мне звонили восторженные люди. У них сейчас тур по Сибири. Они уже дали 20 концертов по России. Они сейчас дают по концерту в день. Это избранные города, в которых хор Турецкого популярен. Вы не представляете количества эсэмэсок и звонков, которые обрушились на меня после их концерта в Барнауле!
– Тенденции в современном музыкальном мире: что вам нравится, что вызывает отторжение?
– Леди Гага – суперпроект, очень модный. Там всё совпадает – и продюсерский, и творческий вклад. Назначили такую эпатажную Леди Гагу, нашли направление, где можно зарабатывать деньги. Это очень успешно всё делается. Это коммерция, настоящее коммерческое искусство. Творчества не так много, но оно вполне убедительно и, главное, нравится молодёжи. Я не против, я – за, причём двумя руками.
– А за кого именно вы «за»?
– Вот те, кто продержался лет двадцать, все достойны, даже не буду перечислять. Если «Роллинг Стоунз» держатся так долго, «Скорпионз» держатся… А вот если взять «Дип Пёрпл» – там, мне кажется, от первозданности ничего не осталось. То, что держится годами, проверено временем и перешло из поколения в поколение, достойно огромного уважения. Музыка – это ретрансляция определённого стойкого образа. То есть оркестр – это ретранслятор состояния от высших сфер к публике. Если ретрансляция возможна, публике это нужно, оркестр существует годами – значит, это достойный проект. Кто судья? Если народу нравится, ничего не сделаешь. А дальше – дело вкуса, мой дорогой. Можно есть, можно не есть. Леди Гага, если у неё это востребовано и такое количество «лайков» в интернете (число же сумасшедшее!), значит, по-настоящему нравится.
– Много ли времени в интернете проводите?
– Мало. Я вообще стараюсь быть подальше от компьютера, потому что это трясина. Мне это вообще неинтересно.
– А летать боитесь?
– Нет, ни капельки. Всё идёт своим чередом.
– Вот в Египте беспорядки, в Сирии вообще тихий ужас, даже в Турции стали взрывать… Вы поедете туда, где опасно, если вас позовут выступить?
– Вы знаете, я в Чечне был с Кобзоном в 97-м году, когда там прямо на концерте стреляли в воздух из автоматов. На разрушенном стадионе. А Шамиль Басаев тогда обеспечивал мир. Такое было время, лебедевское соглашение. Не все тогда из нашего коллектива решились на такой концерт. Я не боюсь. Я фаталист. Я считаю, что всё предначертано.
– Чему быть, того не миновать?
– То, что не в Египте это со мной произойдёт, в этом нет сомнений. Я, например, сейчас поеду на Кавказ – и всё, что могу как артист, сделаю, чтобы исправить там ситуацию на более мягкую.
– А вообще вы следите за ситуацией в мире. Возможно ли у нас повторение того же Египта, той же Ливии? Необходим ли нам жёсткий руководитель?
– Я думаю, что сценарий Египта, а тем паче Ливии в России невозможен. Не знаю – почему именно, но… Думаю, у нас уровень образования и интеллекта – не хочу никого обижать – повыше. Да и силовые структуры у нас посильнее, чтобы всё это сдержать.
– Нам нужен царь?
– В России без царя жить невозможно, я считаю. Нужен царь, кто-то один авторитетный должен быть, который принимает решения. Я в своём коллективе понимаю, что если бы не было царя, то уже давно был бы развал. Наш коллектив так долго существует, там много народу, я просто вижу, когда я их ненадолго оставляю, что у них некому принять решение. Их рвёт на части. Когда начинается демократия, наши люди к этому не готовы.
– По-вашему мнению, национальный вопрос в России стоит остро?
– Это смотря в каком плане анализировать… Я еврей, родился в Москве, отец и мать мои тоже родились и прожили всю жизнь в столице. Мой отец с 31-го года в Москве. И они люди абсолютно советские, абсолютно русские. По сути своей. Какое у тебя молоко матери, такой ты человек и есть. Конечно, когда люди с другой ментальностью появляются здесь, на территории России, они должны всё-таки обращать внимание на менталитет той территории, где они оказываются. Нельзя со своим укладом соваться бесцеремонно. Моё мнение таково: если ты сюда приехал, то посмотри, какие здесь ценности, какие здесь идеи, какая правда. А приехать с мыслью о том, что «мы теперь будем здесь хозяйничать» (бытует уже такая фраза, я слышал её неоднократно), такая линия поведения мне кажется пагубной. А вот евреи вряд ли стали бы так заявлять, инстинкт самосохранения им помог бы не заявлять, мол, «это наша страна» или «мы здесь хозяева». Я с советских времён видел, как моя мама очень аккуратно себя вела, понимая, что она здесь не совсем своя. А я уже родился в Москве, у меня много друзей разных национальностей, но это люди одного менталитета. И я понимаю чётко, что здесь есть свой уклад, и к этому укладу нужно прислушиваться. Он основной, не тот, который ты сюда привнёс из другой религии, из другого менталитета, из другой национальной культуры. Мне кажется, это путь к тому, чтобы всё было гладко и дружелюбно. А когда такие люди подбираются, которые и там были первыми, и здесь тоже хотят быть первыми, это сложно.
– Вы счастливый отец?
– Вы знаете, у меня нет сына.
– А хочется?
– Я над детьми не работаю, я работаю над тем, чтобы их не было. Получается – как бы эгоист. Но они всё равно появляются! Это судьба. У меня четыре дочери.
– Видите дочерей своих в «Сопрано»?
– Вижу. Не в «Сопрано», а на сцене. До «Сопрано» слишком долго ещё им ждать, у меня маленькие дочки. Я свою старшую не пустил в музыку. У меня была настолько трудная карьера, что я не хотел для неё того же самого. Даже после того, как из меня получился такой избранный артист, я считаю, что такого не произойдёт с моей дочерью. И у неё есть другая профессия, она юриспруденцией занимается, это её увлекает.
– Вы водите машину?
– Мне даже страшно сказать, но в следующем году уже 30 лет, как я за рулём. Мне 48, я в 19 получил права. Я автолюбитель. Я агрессивный водитель, я проезжаю 150-200 тысяч километров в год, это колоссальный пробег. Бывает, в один день езжу по 1000 километров. Например, из Москвы в Нижний Новгород, туда и обратно. То есть я утром выехал, отработал концерт, вечером вернулся. На следующий день улетел в Екатеринбург, потом на Дальний Восток, потом в Москву, поменял самолёт и улетел в Швейцарию, а там сел в машину и поехал по Европе. Когда-то я вообще ездил виртуозно, занимался автоспортом.
– По утрам зарядку делаете?
– Хотя бы что-то я обязательно делаю. У меня бывает период агрессивного отношения к себе, когда я прямо тренершу беру, она приносит деревянную гимнастическую палку и начинает меня мучить, штангу заставляет поднимать. Потом что-то происходит со мной, я скажу ей тогда: «Я тебя ненавижу, ты мне сделала больно» – и две недели не занимаюсь ничем. Потом, я лыжи стараюсь не забрасывать…
– То есть спорт есть?
– Обязательно. Спорт есть непременно. Ведь для того, чтобы артист выглядел фруктово, с прямой спиной ходил, он должен собой заниматься. Вообще, постоянно заниматься и внутренним миром, и внешностью своей. Всё равно это единство. В человеке должно быть всё прекрасно. А в здоровом теле – здоровый дух.
– А в душе поёте?
– Пою. Какие-то новые песни. Меня сейчас почему-то тянет назад, в ностальгический репертуар. Не знаю, с чем это связано. В советское время тянет! Потому что весь этот репертуар сейчас прёт на меня, на наш коллектив. А там гениальная музыка. И в душе я пою всё то, что крутится у нас на репетиции.
– Вы считаете себя секс-символом?
– Нет, как это? Вы что? О чём вы говорите?
– Вы прямо не нравитесь женщинам, что ли?
– Сексом – да, но символом – нет.
– А хотели бы, чтобы вас так называли?
– Не знаю. Лет, наверное, десять назад. Вот сейчас люди, мои близкие друзья, берут себе жён на 30 лет моложе – и их это не смущает. Честно говоря, не готов я к такому. Внутренне, морально не готов. Мне кажется, есть более накачанные, более моложавые, более любвеобильные мужчины у нас в окружении, пусть они лучше будут секс-символами. Я не хочу быть первым в этом вопросе.
– Что бы вы пожелали нашим читателям?
– Я лучше пожелаю читательницам, хорошо? Дорогие женщины, любимые, прекрасные! Самое дорогое, что есть у нормального мужчины, это вы, наши дорогие. Потому что только ваша улыбка способна вдохновить нас на настоящие подвиги. А жизнь нормального мужчины – это подвиг ежедневный. Верьте нам. Жизнь у нас у всех непростая: обеспечить семью, сделать вас всех счастливыми, нести вам радость – это подвиг. Работать – подвиг. То, что вы провоцируете в нас, это как раз и есть наша жизнь. Живём мы на самом деле для вас, живём для Неё.