начало на 1 стр.

– Трудно, да. Прозу писать проще. Потому что там можно указать: «и он почувствовал, что…» – и пошло-поехало. А в драме ты не можешь такой текст соорудить, там нужна прямая речь. Герой ведь не будет говорить: «Я несчастен». Через что-то другое надо это передать.
Что касается меня, я пишу это, потому что у меня природа диалогическая. Вообще люди делятся на монологистов и диалогистов. Монологисты пишут прозу, поэзию и много ещё каких жанров. Диалогисты пишут сценарии, пьесы, потому что они думают диалогово. Либо я сам с собой всё время в диалоге, в споре нахожусь, либо с людьми – это просто другой тип человека. Видимо, я и пишу пьесы, поскольку люблю разговаривать и обожаю слушать людей. Мне это интересно.
– Наверняка вы и на себе испытали популярность товарно-денежных отношений в искусстве, когда писали сценарий для «Петербургских тайн», для «Дневника убийцы». Благодарение в виде гонораров, видимо, было значительнее, чем в театре?
– Так или иначе, за напраслину денег не платят. Если я получаю очень большой гонорар, то как профессионал не радуюсь этой цифре, а хватаюсь за голову, поскольку понимаю – сколько же за этим будет всего! Ведь выпьют всю кровь, до капельки, три раза.
– А главный кровопивец – это режиссёр фильма или всё же продюсер с телевидения?
– Сейчас – продюсер. Или отдел, который анализирует рейтинги. Там вообще тяжёлый случай – неукоснительное соблюдение формата. Не делай так, а делай вот так, потому что… И следуют объяснения, что рейтингово это будет выглядеть иначе.
Несмотря на все свои принципы, я делаю «как положено». Мне ведь тоже нужны деньги. Я зарабатываю театром, но это не так много. Театр по сравнению с телевидением и кино – работа дешёвая. Поэтому, с одной стороны, деньги решают всё. А с другой стороны, каждый раз для тебя это «немножко концлагерь».
– Когда вы снимали фильм «Любовь на районе», то как режиссёр сам себе голова были? Или всё-таки продюсер и там вмешивался в процесс?
– Там был очень хороший продюсер – Борис Хлебников. Он был креативный продюсер и с ним вообще не было проблем, он ведь сам режиссёр, умный, интеллигентный, тонкий человек, с которым у меня не возникает недопонимания. Впрочем, и с линейными продюсерами тоже не было сложностей, потому что я их гонял с площадки! (Смеётся.) В общем, не подчинялся им.
– Театр ХХI века. Уже допустима и обнажённая натура, и маты со сцены. Или это давно было, постепенно подводилось к норме – и в хорошей дозировке вполне уместно?
– Всё допустимо, я считаю, поскольку имеет непосредственную связь с действительностью. И маты, и обнажённая натура – это ведь не ради того, чтобы кого-то шокировать или вогнать в краску. Если мы вспомним средневековый площадной театр – он был матерный абсолютно. Русский скомороший театр – это вообще не дай бог! А в Древней Греции, когда начиналась комедия, было запрещено присутствовать женщинам и детям. Сидели одни мужики и ржали. Такова природа театра. Ну а что касается обнажённой натуры... Вот сейчас я сделал спектакль «Класс Бенто Бончева», где будь здоров что творится! (Смеётся.) Но всё это вполне театрально. Голый человек на сцене – очень красиво и совершенно не эротично, это не как в жизни. Если в комнату войти, где голая женщина, это одно восприятие. А когда в раме сцены при игре света голая женщина – уже не эротично, это какое-то другое качество. Это просто костюм такой – костюм голого человека, он очень красивый на самом деле. Но понятно, что это вызывает у кого-то определённое волнение, которое выражается иногда и в возмущении.
– А если говорить об актёрах – кто-то из них велик, гениален? Кумиры вашей юности наверняка были другими, чем современные звёзды сцены и экрана.
– Конечно, сейчас очень многое по-другому. Кумиры были, но сейчас, когда очень резко сменилась эстетика, отношение к ним повернулось градусов на 180. В юности мне нравился артист Сергей Юрский и ряд таких же талантливых мастеров. Но сегодня я это не могу смотреть. Потому что совершенно ушёл способ существования на сцене такого изощрённого мастерства. Оно мне не интересно. Оно меня не трогает. Меня впечатляют вещи, как ни странно, совершенно открытые, наивные, аутентичные. Когда я вижу, что это не маска, а человек. Выходит актёр на сцену, и я его вижу, я понимаю, как он утром пьёт кофе, как он курит, вот человек где. Здесь меньшее искусство развивается за счёт другого, за счёт того, что человек не боится открыть себя. А многие актёры этого ужасно боятся, поэтому они любят костюмы, реквизит, характерность, жанр очень любят. Жанр очень их прикрывает – «я инкогнито существую». Ведь выйти на сцену – это всё равно что голому быть, даже если ты в костюме. Очень стрёмно, ну просто нервно, когда на тебя 800 человек смотрят неотрывно…
– Вести себя на сцене, как в повседневке, – этого, мне кажется, не всегда будет достаточно. Нужно ведь и некий жизненный концентрат изобразить иногда, скупым штришком суметь оттенить целый образ.
– Многое зависит от зала. Если это зал на восемьсот мест, такой как в театре Пушкина, где мы с вами беседуем, конечно, да, нужен образ или, как вы говорите, «концентрат». А если это «Театр.doc» на девяносто мест, то там другая система. И неслучайно «Театр.doc», которым я руковожу, имеет на афише лозунг: «Театр, в котором не играют». Я понимаю, что лозунг лукавый, потому что играют, конечно. Но играют иначе. Играют в то, что не играют. Это тоже очень интересно.
– Вы назвали Сергея Юрского. Надо бы добавить к нему ещё пару-тройку громких актёрских фамилий. Евгений Леонов, Иннокентий Смоктуновский, кто-то ещё, может быть…
– Ну, Леонов-то как раз другой. Леонова и сегодня интересно смотреть, он ведь во всех ролях одинаковый, натуральный, естественный. Раньше это считалось недостатком. Я помню, как говорили: «фу, везде один и тот же», это считалось очень плохо, мол, нужно личину менять. Но Евгений Леонов как раз узнаваемостью своей интересен. И Смоктуновский интересен, потому что он тоже «другой», не такой, как Юрский. Вот, например, недавно я пересмотрел вдруг фильм «Калигула», помните же, такой был знаменитый «шедевр» с Малкольмом Макдауэллом? Интересно, что когда я был совсем молодой, я посмотрел этот фильм – и меня просто сразил этот актёр. Мне казалось, что это вообще вершина мастерства! Сегодня смотрю и понимаю, что я сейчас умру от смеха над ним. Потому что сменилась полностью эстетика.
– То есть получается как будто актёрское манерничанье. Сильно заметное и приторное.
– Да, такая гипертрофированная демонстрация мастерства. То, что некоторые актёры называют «острая форма», вот они и любят в острой форме работать. А мне не нужна острая форма. Мне интереснее сам человек, нежели «то, что он умеет».
– А из современных актёров кого бы вы отметили как наиболее значительных и талантливых?
– Константина Хабенского можно отметить. И ещё такого актёра очень хорошего – Игоря Гордина. Если честно, мне по этой теме трудно говорить, поскольку у меня свой театр. И, разумеется, мне близки актёры «Театра.doc», потому что они в другой технике играют, и я над ними работаю. И второй театр ещё есть… Так получилось, что сейчас я двумя театрами руковожу – помимо «Театра.doc» есть ещё у меня «Центр драматургии и режиссуры Алексея Казанцева». После смерти Казанцева и драматурга Рощина, который как бы его замещал, пришлось мне взять на себя второй театр. Там тоже стилистика, близкая к «Театру.doc», но чуть более театральная, поскольку зал просторнее. И, конечно, я не могу быть по-настоящему объективным, оценивая мастерство современных актёров, поскольку нахожусь внутри системы.
– Вы, видимо, специально придумали необычную стилистику для своего театра. Ведь в Москве столько театральных площадок – и нужно что-то неординарное, чтобы тебя заметили.
– На бизнес-языке это называется «занять свою нишу». Иначе зачем создавать ещё один театр? И если все театры одинаковые, то это преснятина. Я много езжу по России – и вот порой сидишь в зале и думаешь: «Господи, я где? Я в Саратове, я в Самаре?» И не ответишь сразу. Почти все российские театры одинаковые. Поэтому мне хотелось сделать вообще не похожий ни на кого. Формат нашего театра такой, что когда я смотрю – мне показывает молодой режиссёр спектакль – я понимаю: это не может идти ни в одном другом театре Москвы. Не потому что сие плохо, а потому что это странно, это другая форма. И я говорю: всё – это наш формат!
– Но неужели театры «все одинаковые»? «Et Cetera» с Калягиным, «Ленком» с Захаровым, Маяковка, Таганка… Кто-то и выделяется, наверное.
– Нет, индивидуальности, конечно же, отличаются. Они на то и индивидуальности, и, конечно, Калягина не перепутать ни с каким другим актёром. Но, в принципе, всё равно «все одинаковые», поскольку одна и та же театральная школа по всей стране, нет никаких принципиальных различий. И даже декларируемые «новации» не тянут. Например, «Щука» декларирует, что у них своя эстетика. Я смотрю – всё то же. Что Щепкинское, что Щукинское…
– «Одна и та же школа» – это о чём?
– Это система Станиславского, совершенно уже извращённая, до последней степени. На этом строится всё.
– Сверхубедительная убедительность? Чуть более пафосно, чем надо? Чуть сильнее выпучены глаза?
– Да, и это всё присутствует. Называется «выразительность». Быть выразительным на сцене…
– Можно ли Москву назвать столицей театральной России?
– Разумеется, можно. В общем-то, так и считается, потому что театральных столиц не так и много в мире. Это Лондон, Рим… Варшава – очень сильный театр у поляков. И Москву, конечно, уместно сюда причислить. Театров там много, они все сделаны по шаблону, но при этом и перепад в уровне огромный. Есть хороший театр, а рядом – просто чудовищный. Ты пришёл в московский театр, смотришь спектакль, а ощущение такое, будто сидишь в каком-то сельском клубе. (Смеётся.)
– От режиссёра, наверное, больше всё-таки зависит в данном случае, чем от актёров да пресловутой «станиславщины»?
– Роль режиссёра в любом случае является ключевой.
– Так давайте же озвучим и некоторых гениев режиссуры. К примеру, вышеупомянутый Марк Захаров… Или на гения он не тянет?
– Нет. Хотя Марк Захаров – фигура историческая. Нет, не могу я назвать его даже выдающимся. Безусловно, у меня вызывают огромное уважение Пётр Фоменко, Лев Додин. Но я не могу сказать, что они определяют сегодня хоть что-то. На мой взгляд, тон задают сейчас молодые режиссёры. В их числе очень много зарубежных режиссёров, которые действительно заметно сильнее наших. Вот мы говорили про польский театр – это и Кшиштоф Варликовский, это и Гжегош Яжина – они впереди идут. Томас Остермайер – немецкий режиссёр. Из русских (задумывается) мне интересны только молодые режиссёры. Потому что у них перспектива есть.
– А у нас по обыкновению регалии да титулы перевешивают всё прочее?
– Да-да-да! У нас же очень странная система в России, основанная на чинопочитании, поклонении заслуженным именам. Я вот получил от журнала «Русский репортёр» премию «Авторитеты России». Я в области культуры её получил, что типа я крутой авторитет. (Смеётся.) И мне было очень смешно получать эту премию. На церемонии награждения я сказал: «Вы меня убиваете! Ведь когда человек становится «величиной», это значит, что он достаточно уже подгнил и не опасен для общества. И теперь ему можно предъявлять…» (Смеётся.) Потому что самые интересные, самые опасные в хорошем смысле – это, конечно, люди в потенции, которые именно сейчас идут вперёд. Такие, как Марат Гацалов – режиссёр, с которым мы сделали спектакль «Жизнь удалась». Вот действительно талантливый деятель, молодой парень, уже две «Золотые маски» получил. Вот это я понимаю, мне очень интересно разговаривать с ним, любопытно выяснять, куда он движется. Гораздо интереснее, чем  все эти «маститые»… не буду называть фамилии, известные, именитые, с регалиями и званиями. Я наперёд знаю, что я от них услышу. А вот Гацалов меня удивляет.
– Есть ещё в России такое сверхрежиссёрское явление – Никита Михалков. Не так давно он вновь державно прогремел в связи с «Цитаделью» – очередной серией «Утомлённых солнцем»...
– Я не видел его фильма «Цитадель». И, в общем, не собираюсь смотреть. У меня нет к Михалкову отношения вообще никакого. Я слишком далёк от всего этого. Да и потом, его и так все ругают, мне присоединяться нет смысла.
– Но ведь он сам – словно театр. То он президентолюб, то бесогон…
– Ну вот это и ужасно. Он повторяет известное клише, издавна существующее. Понятно, что идея государственности, национализма – это очень сильная идея. Целые государства на этом объединялись, как та же фашистская Германия. Но это клише, которое уже отработано историей. Поэтому мне тут трудно даже и говорить-то нейтрально.
– Раз уж вы упомянули гитлеровскую Германию... Кинематограф на полную катушку использует этот пласт – история, революция, война, сталинщина. А театр в этих вопросах как-то самоустраняется, за редкими исключениями типа Эдварда Радзинского. У вас нет задумок на данном направлении? Или это совсем не ваш путь?
– Другое, другое, не моё направление. Разумеется, есть определённое человеческое отношение ко всем этим «глобальным» вещам, но чтобы этим заниматься плотно, писать про это – у меня нет желания. Прежде всего потому, что слишком много уже написано, эту тему заболтали, вот что жалко. Могу даже заявить, что «я ненавижу историю». Поскольку русские очень сдвинуты на этой теме – они любят покойников, обожают исторические легенды, всё время спорить нужно о Куликовской битве, об итогах мировой войны второй… Я считаю, что нужно заниматься сегодняшним днём. Это гораздо драматичнее, серьёзнее, полезнее, чем… Не знаю даже, как конкретизировать это пресловутое «чем»…
– Но ведь сегодняшнее практически немыслимо без этого нашего умопомрачительного прошлого, оно липнет за нами, как свежая краска, как кровь.
– Ну, липнет. Но я думаю, что пора очищения миновала. Мой лозунг – «Оставьте историю покойникам».
– Что ж, давайте переметнёмся в современность. И даже если вы политически не одержимы, всё равно вы либо адепт, приверженец, неофит, либо критик, скептик, с иронией смотрящий на всю эту макрокоррупционную нано-Россию…
– Тут я «одержим» абсолютно. Я выступаю за то, что России надо развивать, например, политический театр. Я поставил спектакль в «Театре.doc» – «Час восемнадцать», про смерть Сергея Магнитского. Именно столько времени умирал он в «Матросской тишине». И, в принципе, он очень громкий получился, такой абсолютно политический спектакль, с реальными свидетельствами в жанре документального театра. Я считаю, что заниматься искусством ради искусства есть пошлость. На мой взгляд, это конформизм. В театре очень удобно жить. Театр – это такая башня из слоновой кости, можно всю жизнь тут жить и вообще не знать, что за страна вокруг. Я таких людей называю «театральная скотина». Скотина – это как раз эти «милые люди», которые «всю себя» отдают искусству и не хотят говорить о том, что творится на улице, что в политике. А тот же европейский театр очень активно этим всем занимается. Настоящий политический театр – там. У нас, например, даже смешно представить процветающий на Западе экологический театр. Или феминистский. У них это очень сильные направления. Это всё и нам нужно, пусть они будут маленькие, но это как краска в палитре, она необходима.
– Как вы думаете, кто выйдет на авансцену в 2012 году – Путин или Медведев? Большая ведь премьера состоится – «Выборы».
– Ну, я тут не знаю…
– А кого бы вы предпочли?
– Я хочу Илью Яшина. (Смеётся.) Знаете такую фигуру политическую?
– Вы сейчас должны пояснить – почему...
– А он молодой, энергичный, идеалист, не карьерист. И ещё потому, что я с ним хорошо знаком, сейчас мы дружим. Мы, видимо, будем делать с ним спектакль, это его история, когда их всех посадили на Новый год – Немцова и компанию, и он тайком записал на диктофон потрясающие диалоги с ментами. Когда они там врали, обманывали, он звонил этим ментам, они говорили: «Как тебе не стыдно, почему ты дал такие показания?» – Илья всё это записывал. И всё это принёс мне. Мы с ним рассудили, что «всё это замечательно, Илья, только у меня одно условие – вы будете в главной роли, сам играть на сцене театра». Он очень обрадовался, сказал, что не зря же когда-то поступал в Щукинское училище!
– А если конкретно – в чём может состоять ваш социальный оптимизм? То есть вы можете быть законченным скептиком, но при этом улавливать и искорки позитива.
– Есть у меня и социальный оптимизм, да. Потому что в обществе растёт сопротивление этому сегодняшнему абсолютно коррумпированному положению дел. И очень сильно растёт. Во-первых, интернет здесь очень хорошо работает, если б его не имелось – было бы трудно. Во-вторых, оптимизм заключается в том, что в людях всё же просыпается гражданское сознание – постепенно, потихоньку. От этого «ой, я ничего в политике не понимаю» остаётся всё меньше. И ещё оптимизм мой связан с появлением фигуры Навального. Потому что раньше были всего лишь эти слабенькие «митинги 31-го числа», на которые я никогда не ходил. И как-то Немцов даже говорил мне, мол, «а вы не бойтесь, приходите, ну ударят палкой…» (Смеётся.) Эта стратегия сейчас сменилась стратегией Навального, который производит настоящие разоблачения, делает сайт «РосПил», занимается конкретной деятельностью – и она «кое для кого» дико опасна. Они его боятся до смерти, гораздо больше, чем Лимонова и этих всех «классических» оппозиционеров. Потому что это реальная угроза для крупных коррупционеров.
– Можно ещё в плане оптимизма добавить: хорошо, что у нас не так, как в Белоруссии. Там местами есть и гражданское общество, но когда до диктаторских замашек доходит глава государства, то «туши свет». Хоть там тоже интернет имеется...
– Ну, на мой взгляд, там просто патологический случай. Мы, драматурги, делали в интернете очень интересную акцию против тоталитаризма. Я попросил драматургов написать коротенький текст. Начали три человека, дальше сами они подключались, присылали эти тексты, я их публиковал в интернете на сайте OpenSpace.ru, Грани.Ру, тексты против репрессий. Причём началось это с белорусских событий, а потом добавилась и эта история, когда всех посадили на 31-е декабря. Я же не политик, я могу в этом участвовать лишь как театральный человек – поставить тот же спектакль про Магнитского. Потом ещё я придумал очень неплохую акцию… Помните ведь историю, когда Немцов в суде попросил стул, а судья ему отказала. И он там шесть часов стоял на ногах! Я когда это прочитал, тут же написал пост в «Живом Журнале», обратился к москвичам, типа «а давайте все старые стулья принесём к Тверскому суду». Это же флэшмоб, это же режиссура! Но я-то просто так предложил, а люди понесли! Их было немного, но они понесли! И, представьте себе, одного человека за это посадили на 15 суток. Я даже переживал, что за мои идеи кто-то пострадал. А идея-то была чисто художественная, режиссёрская.
– Немцова, как я понял, вы знаете неплохо?
– Нет, очень-очень мало. Он просто приходил на спектакль про Магнитского. А у нас после каждого спектакля идёт дискуссия, как обязательная вторая часть, и вот там он выступал, говорил очень активно.
– Помимо профессиональной деятельности, своего типичного графика деятельности, есть ли у вас в репертуаре жизни какие-нибудь причуды – подлёдный лов, соколиная охота, спорт, йога, филумения?
– Абсолютно ни-че-го.
– Театральный театрал?
– Да. Ничего лишнего. Уехать на дачу и смотреть в окно. (Смеётся.)
– Дача вам как досталась? Не сами же вы её построили?
– Это от родителей жены. Причём дача в писательском посёлке, там одни писатели вокруг.
– Переделкино?
– Нет, всё гораздо скромнее, это некое Красновидово. 120 километров от Москвы по Минскому шоссе.
– Вы там карасей ловите?
– Да. Там потрясающая природа – и когда нужно немножко прийти в себя, или иногда нужно уехать, чтобы начать писать... В Москве же невозможно писать – звонки, я должен быть там, там и там. И ещё семья с её бытом и хлопотами. А на дачу уезжаешь, запираешься, телефон отключаешь, интернета нет – уже можно хотя бы начать!
– Кто вас там кормит?
– Сам себя. Потому что надо быть одному. Я даже жену не беру с собой, иначе начинаются разговоры, то, сё…
– Дети уже взрослые, давно живут отдельно, так?
– Да. Вся семья моя писательская. Жена – Елена Гремина, здесь у вас на фестивале показывают её пьесу «Братья Ч.». Поскольку это мой второй брак, то дети у нас от разных браков – мой сын и Ленин сын. Оба они закончили литинститут, сценаристы. Саша Родионов (Ленин сын) – это очень известный молодой сценарист, он для всех фильмов Бориса Хлебникова делал сценарии, с Николаем Хомерики они снимали в 2006-м фильм «977», в 2009-м «Сказку про темноту», сериал «Школа» Леры Германики. А мой сын Ваня – это тоже литинститут, тоже сценаристика, но он в основном работает с сериалами. Он младше своего сводного брата, и я надеюсь, что однажды он всё же займётся авторским кино, а не сериалами. (Улыбается.)
– А дедушкой вы успели стать?
– Да! Причём дважды. У того и у другого, пасынка и сына, родились и уже пошли в школу девочки.
– Как-то вы на них влияете, кроме того, что «ну-ка застегни верхнюю пуговицу»?
– Нет, я так не рискую! С чего? Я их редко вижу. Хотя отношения очень хорошие. Видимо, потому что они меня «лишь по большим праздникам» лицезреют, они меня и любят, я не надоел им.
– Пишете вы много. А читаете что?
– Я, к сожалению, стал мало читать. Интернет в основном. И очень много документальной литературы. Художественной литературы что-то как-то… Но я не комплексую, поскольку в своё время одолел всю мировую классику. Литинститут – тебя там в любом случае заставят.
– В истории про героические мучения Бориса Немцова было рассказано про ваш флэшмоб со стульями. Ещё что-нибудь такое удалое не припомните?
– Да, тот флэшмоб был достаточно хулиганский поступок. Да и вообще очень часто режиссёр вынужден совершать какие-то неординарные вещи. Например, ты репетируешь с актёрами, репетируешь, репетируешь… И обязательно наступает такой момент, когда ради творческой встряски просто необходимо однажды встать и заорать: «Да вы все бездари, идите вы все на х…!» – и гневно удалиться с репетиции. Поверьте, очень хорошо действует. Когда ты понимаешь, что ситуация уже неуправляема, надо так и сделать. Другое дело, что в сценарий режиссуры входит и ещё один «смертельный номер», когда надо чуть ли не расплакаться и воскликнуть: «Боже милостивый, я работаю с гениями!»