начало на 1 стр.

– Может, друзья или знакомые тоже повлияли на ваше решение?
– Да какие знакомые, о чём вы, мы были все уже давно взрослые люди! У меня росло двое детей. Просто всё неуклонно шло к такому решению. Потому что постоянное притеснение было. Я работал руководителем знаменитого ансамбля «Лейся, песня!», популярнейшего. Мы записали массу песен, мы были кумирами для большинства молодёжи. Но нас не пускали на телевидение – никогда! По радио – лишь изредка. Пробивать пластинки или даже отдельные песни – с огромным трудом всё это делалось. Сколько могло это продолжаться? Бесконечно. За границу меня не выпускали, ни на какие гастроли. Никуда. Никогда в жизни. Моя первая поездка за границу – Австрия, Италия, Америка. Это был именно весь мой эмигрантский путь.
– Когда конкретно чаша терпения переполнилась?
– Их много было, различных вопиющих эпизодов. К примеру, в Сочи проходил конкурс эстрадной песни, где нас тоже пытались ущемить, снять с конкурса. Мы, видите ли, не поехали на какие-то внутренние гастроли, а поехали на конкурс. В результате мы всё-таки заняли первое место. Но как только конкурс кончился, нас вообще сняли с гастрольного графика. То есть, вот так всё и обстояло – с запретами, обязаловками, обдираловками…
– Первые дни в эмиграции вряд ли были лёгкими.
– Да не сказал бы. В Штатах меня вообще ничего не раздражало. Особенно как раз первое время. Чудесно было, мне всё нравилось. На самом деле, я человек высокой внутренней организации. Не знаю, как сейчас – всё-таки гораздо старше стал, но тогда я мог, если бы очень захотел, выучить английский как следует, пойти в какой-то медицинский колледж, потом в университет, стать врачом. Или, скажем, сесть за руль большого грузовика и всю жизнь успешно водить, зарабатывать неплохие деньги…
– Человеку за 30 сложно было бы начинать всё сначала.
– Мне было бы не сложно. Через десять лет стал бы замечательным доктором… И действительно, когда приехал, я пошёл на курсы английского языка, – вот эти эмигрантские, бесплатные. Мне сказали: с работой поможем, предложим три варианта – если ни один не устроит, дальше уже будете искать сами, но с пособия мы вас снимем. Говорю: «Я музыкант…» – «Да о чём вы? Забудьте. Здесь такие музыканты, такой уровень!» – «Но я руководил знаменитым ансамблем, я умею писать аранжировки, могу в студии работать». – «Да нет, при чём тут аранжировки? – отвечают. – Вам надо тогда поступать в консерваторию, заново учиться. Вы лучше научитесь продавать страховку. Или собирать часы, припаивать детали. Вот это профессия!». Первая работа, которую мне предложили, была в супермаркете. Нужно было капусту, картошку фасовать в коробки, ставить их на конвейер, который отправлял овощи на прилавок. Денёк так поработал – не понравилось. Потом ещё что-то предлагали. Короче, не выбрал я себе работу, уже должен был соскочить со всех пособий, перейти на вольные хлеба. И вдруг мне говорят: «Вам так повезло, вы даже себе не представляете! Мы отправляем вас на курсы электроники!». А курсы – это был предел мечтаний. Шесть месяцев, 250 долларов тебе дают в неделю, на них ты можешь жить просто супер! В то время на сто долларов мы набивали тележку продуктами, ещё и с коньячком, и нам на неделю хватало – на меня, жену и двоих детей.
И вот мне дают курсы электроники. А я тогда только начал в русском ресторане играть, попалась мне эта работа. Не ахти какая, но играю в пятницу, субботу и воскресенье, в три-четыре ночи заканчиваю, в пять утра приезжаю домой. В понедельник – на курсы. Утренняя молитва (курсы содержала еврейская организация), английский. Потом два часа электроники. Представьте себе: идёт лента конвейерная, по ней протянут провод. Ты берёшь паяльник, канифоль. И по команде: «садэр» – припаять, «ансадэр» – распаять. Чисто механическая работа. Как-то после ночного ресторана я приехал домой и почему-то не заснул. Утром сел в автобус, поехал на курсы. Там кое-как прочитал молитву, отслушал английский. Чувствую: всё, засыпаю уже. Сел за конвейер: «садэр», «ансадэр». У меня глаза закрываются. И я себе в руку всаживаю паяльник…
– То был знак свыше, что пора с этим делом завязывать.
– Я даже не успел об этом подумать! Меня тут же отвели в сторонку, говорят: вы знаете, у вас с электроникой не получится. Вы музыкант, вам лучше музыкой заниматься… Они просто испугались. Во-первых, страховка – я мог подать на них в суд, и им пришлось бы заплатить мне тысяч 25-30, я уверен. Короче, оттащили они меня оттуда и говорят: вот вам ещё одна стипендия вперёд, 250 долларов, напишите, что не можете справиться с этой работой. Я написал, уехал очень довольный – 250 долларов в кармане, мы купили детям зимнюю одежду на эти деньги. И на том, в общем, моя карьера электронщика закончилась.
– Зато теперь понятно: не было бы отъезда – не сложилось бы и вашего знаменитого эмигрантского эстрадно-ресторанного цикла. Всё своим чередом...
– Видимо, так и должно быть. Возможно, кому-то нужно было, чтоб так произошло.
– Вы верующий?
– Да, я верю, что есть Бог, есть судьба. Я верующий – насколько это возможно, будучи воспитанником Советского Союза. Нас всё время приучали, что «этого» не может быть, что это всё пропаганда церкви. А сейчас они стоят и сами молятся в этой церкви, те, кто приучал. Так что сложно об этом говорить однозначно, это отдельная тема.
– Сейчас, когда капитализм пришёл в Россию отнюдь не с добрыми помыслами, об СССР всё чаще стали говорить хорошее. А лично вы можете что-либо вспомнить такого, что в советском прошлом было отмечено как бы знаком качества?
– Очень мало такого, очень. А люди говорят с ностальгией, потому что жизнь так устроена. У одних удача была в жизни, у других – не-
удача. Кто хуже работал, хуже учился или меньше преуспел в своих делах, те и говорят, мол, тогда было лучше. Да, тогда было «лучше»: тебе давали кусок, получил – и заткнись. А что запомнилось мне? (Задумывается.) Ну, понимаете… Было такое время непростое – всё, что у нас ценного имелось при советской власти, – это вера в будущее. Потому что нам внушали, что будущее – хорошее, светлое. И там была вера. Потом, когда всё это кончилось, веры не осталось. Особенно в девяностые, когда я вернулся в Россию, большинство было абсолютно разочаровано своей жизнью. Мало у кого что-то по-настоящему дельное получилось.
– Но ведь и о США уже мало кто восклицает с былым восторгом. Вот, к примеру, Америка восьмидесятых и Америка сегодня: какие изменения вы бы отметили в первую очередь?
– Понимаете, Америка, она незыблема. Независимо от того, что о ней говорят. Здесь у нас всю жизнь образ врага формируется. На самом деле, Америка непоколебима. И есть там несколько заветных, важных вещей, в которые люди верят. Там охраняют, защищают твои права. И там ты – человек, ты – превыше всего. На нашей части земного шара, к сожалению, человеческая жизнь ни во что не ставится. Пока ещё. Поэтому здесь совсем другая психология. Изменилась ли Америка? Ну, я уже там не живу двадцать лет. Бываю наездами, временами. Не думаю, что она сильно поменялась, но с появлением угрозы терроризма всему миру Америка вынуждена была меняться в плане бдительности и осторожности. Была спокойнейшая страна, а сейчас там появились всевозможные и преогромные барьеры. Особенно это чувствуется при перелётах. Если мы раньше летали внутри страны, то могли прийти за пять минут до закрытия самолёта и войти туда, и не надо было никаких документов, только водительское удостоверение. Сейчас ты прибываешь за три часа, тебя с ног до головы просвечивают. В этом не Америка виновата, однако сейчас происходит именно так.
Но я не могу сказать, что много чего ещё изменилось. Ты там защищён, а здесь нет. Это для нас очень плохо. Оттого все и говорят, что раньше было лучше. Потому что они хоть и имели две копейки, но они их имели свои. А сейчас им ничего не дают. Или дают очень мало. Социальная помощь здесь, по сравнению с Америкой, никакая. В Америке социальная помощь просто великолепная – и для пенсионеров, и для детей. Медицина и всё прочее – на высочайшем уровне там. К сожалению, России ещё очень далеко до этого. Боюсь, при моей жизни мы прогресса здесь так и не увидим.
– Зато на международной арене Америка действует, мягко говоря, не по правилам. Попирая права суверенных государств. Захотели нефти – напали на Ливию. А «крайним» объявили Муаммара Каддафи – не самого плохого мужика на этой планете…
– Откуда же вы знаете, что он не самый плохой? В Яндексе почитали? И за что его уважать вообще?
– Он был отцом для своего народа. И нищую страну сделал второй, после ЮАР, державой Африки. Настоящий воин. Харизматический лидер. Уважать его можно примерно за то же, за что многие в России почитают Сталина национальным героем.
– А я Сталина презираю. Впрочем, спорить я не намерен. Не берусь судить. Я далёк от политики. Но думаю, что Америка самодостаточная страна, и если уж она участвует в каких-то международных коалициях, то делает это не потому, что ей нужна чужая нефть или что-то ещё. Есть многое, чего мы не знаем.
– У вас двойное гражданство?
– Неужели вашей газете это интересно? Я имею вид на жительство в этой стране.
– Рискну предположить, что вы не бывали на избирательном участке ни в СССР, ни в США, ни в Российской Федерации.
– Не был ни разу, да. Я не выбираю. Во-первых, потому что здесь это вообще от меня никак не зависит. А там – тоже мало чего.
– Но своё мнение по тому или иному вопросу вы наверняка имеете. Вот, к примеру, надо ли в России повышать пенсионный возраст?
– В Америке мужчины выходят на пенсию в 65. Не знаю, сколько они примерно живут, но они лучше живут и дольше, чем наши. Человек там, когда выходит на пенсию, имеет возможность по всему миру разъезжать, всё видеть, всё испробовать. У нас же социальная помощь очень слабая. Человек в 65 выйдет на пенсию, а в 75 ему перестанут её платить. И что он должен делать? Сам себя в могилу укладывать? Я считаю, что несправедливо это с самого начала, потому что люди живут в России очень бедно, за гранью вообще, а пенсионеры – тем более. Я считаю, что после 60 надо давать людям возможность идти на пенсию, если они хотят, или не идти. Это должно быть их личным делом.
– Помимо американской страницы вашей биографии интересной представляется и та, где указано: Магадан.
– Я жил в Магадане. Целых несколько лет. Там родился мой первый сын Дэвид. И я там играл в ресторане.
– По воле случая туда попали?
– Я уехал из Москвы, поскольку был момент, когда стало небезопасно там оставаться. Я уехал сам, потом невеста моя приехала ко мне, мы там поженились.
– И там же с Вадимом Козиным, легендарным певцом, сосланным ещё при Сталине, вы встречались…
– Я был у него и тогда, в мою магаданскую бытность, и когда я затем приезжал на гастроли в Магадан, уже после возвращения из Америки. Вадим Козин, конечно, уже не помнил нашей первой встречи. И он спрашивал меня: «А что вы здесь делали, в Магадане?» Он ведь уже пожилой совсем был, ему было тогда под 90. Я говорю: «Я играл в ресторане». – Он: «А вы знаете, вот в мою-то бытность в Москве и в Питере в ресторанах вся эстрада играла. В филармониях – там только оркестр симфонический и балет, а мы все в ресторанах». Так он рассказывал много чего интересного, в деталях. Пел, играл. У меня есть фотографии, где мы с ним вдвоём.
– А из известных политиков вы только с Жириновским якшались?
– Я встречался со всеми абсолютно. Нас ведь часто приглашают в разные высокие инстанции. Не только в этой стране, в других тоже. Поэтому мы встречаемся со всеми «сильными мира», общаемся, среди них есть совсем неплохие люди.
– Мало кто из музыкантов смеет перечить этим самым «сильным». Или хотя бы просто обозначать свою гражданскую позицию. В России Юрий Шевчук – едва ли не единственное исключение из «самых честных правил». Вы одобряете его околополитическую активность?
– Главное – не надо развешивать ярлыки, людей выстраивать, по полочкам их раскладывать. Каждый как хочет, так и должен жить. Если Шевчук чувствует какую-то несправедливость по отношению к нему, по отношению к людям – в позиции правительства – значит, он имеет право заявить об этом, поскольку он свободный человек свободной страны. И должен иметь возможность высказываться. Я считаю так. Хочет этого тот или иной человек – другое дело. Я – не хочу. Меня политика мало волнует. Я могу об этом посудачить, поболтать, но публично выступать – с моей стороны, это глупо. Я не знаю многих тонкостей, это гораздо глубже, гораздо серьёзнее, чем то, что ты просто увидел и теперь обсуждаешь.
– О выступлениях в ресторанах и на корпоративах… Кто-то и брезгует, мол, выступать перед жующей публикой сродни позору, артист на корпоративе – как закуска к пиву.
– Ресторан – это школа. В ресторане раньше играли только настоящие профессионалы. Вадима Козина и его мнение об этом я уже упоминал. А уж в Америке получить работу в русском ресторане было вообще здорово. Я и не надеялся, что найду там дело по специальности, думал, если буду протирать переплёты нот в музыкальной библиотеке – это уже будет работа, связанная с музыкой. А тут – сцена! Поэтому ресторан и тогда меня не пугал, и сейчас не пугает. А что до жующих... Вы знаете, люди собираются на такие вечеринки веселиться и развлекаться. Моя специальность – веселить и развлекать. Поэтому меня не может смутить, если кто-то выпивает, пока я пою, кто-то танцует, а кто-то стоит у сцены, и: «Третье сентября» давай!». Наоборот, я это считаю за манну небесную. Взять корпоратив, к примеру. Я на нём не главный герой. Главные там сотрудники компании. Но они меня позвали. Им объявили высокую цену, и они всё равно позвали меня. Возможно, за эти деньги могли взять двух-трёх артистов. Но они позвали Шуфутинского. О чём это говорит? О том, что они хотят меня. А раз они меня хотят, и я к ним приехал – да пускай они жуют себе, ради бога, пускай выпивают. Да я с ними сам сяду за стол и выпью.
– Но есть же разные корпоративы. И разные люди их устраивают, и в разных местах. В баню, например, пошли бы поиграть на гитарке для определённого контингента?
– Вы знаете, если бы я умел играть на гитаре, то за большие деньги пошёл бы и в баню. С удовольствием! А чего, я бы тоже попарился, я бы выпил, взял бы гитарку, попел песенки. Но не умею я играть на гитаре.
Я однажды прилетел в Ниццу к одному известному и очень состоятельному человеку. У него родился внук, в этот день он купил в подарок новорождённому соседний дом. Во дворе они соорудили шатёр, позвали соседей-французов. Была ещё какая-то западная певица, чуть ли не Шакира, которая приехала и замечательно спела пять песен. Я пел там 45 минут. А потом, за дополнительные деньги, ещё 45 минут. И прекрасно себя чувствовал. Конечно, сначала неловко – без оркестра, без сцены. А потом подумал: ну чего там, ну пой себе, ты же умеешь. И люди довольны были, веселились, тосты поднимали. Ко мне подходили, пили за меня. Чего плохого-то?
– То есть, обидеть художника нелегко?
– Обидеть меня можно. Если говорить со мной дилетантски о моём творчестве. Один человек недавно на моём сайте написал: ваши первые песни меня восхищали, а сейчас с каждым годом вы всё больше и больше разочаровываете. И я этому человеку ответил: ты кто? А других людей, которых тысячи, я всё больше и больше очаровываю. И кто ты, чтобы публично такое писать? Тебя спросили?
– Любой человек имеет право на мнение.
– Ну, так и держи его при себе. Я почему-то не лезу со своим мнением, когда меня об этом не просят. Тем более с таким, которое может кого-то задеть, обидеть. Вы, например, не заставите меня говорить что-то плохое о моих коллегах. Я привык к людям относиться с уважением. И к себе того же требую.
– Неужели мнение одного безвестного человека, которого вы в глаза не видели, может выбить из колеи?
– Это способно меня обидеть и ввести даже в некоторое замешательство. Начинаешь думать: может, ты действительно что-то не то делаешь? И людям ты уже наскучил? Причём, повергнуть в это настроение меня может одно лишь слово, случайно услышанное из второго ряда, одна реплика. И после этого, сидя дома или в гостинице, я думаю: так, ты вообще никому уже не интересен. Посмотри на себя. Совсем не молодой, далеко не атлетического сложения. Старый, толстый, лысый, кривоногий. И ты ещё ждёшь расположения от этих молодых девчонок? Хочешь, чтобы они смотрели на тебя с восхищением? Понятно, что они смотрят с усмешкой… И тебе сразу начинает казаться, что жизнь твоя кончилась… У меня это бывает. Посещают такие мысли. Ненадолго, правда…
– Когда вы спели «Белые розы», всем окончательно стало ясно, что для Шуфутинского на эстраде вообще нет ничего невозможного.
– Я не пытался сделать «Белые розы» специально. Просто участвовал в «Суперстар-2008», и там перед участниками была такая интересная задача поставлена: «чёрную метку» они давали, и мы должны были выполнять «невыполнимое». И вот они дали мне чёрную метку, решив, что для меня это невозможно и неприемлемо. Но получилось, на мой взгляд, вполне неплохо. Однако, это для меня далеко не потолок, я не так сильно горжусь этим, как может показаться со стороны.
– Очень многие любят «Белые розы» в привычном исполнении Юры Шатунова.
– В том исполнении она была более трогательная. А у меня – связана с сегодняшним днём. Сегодня другое время, более жёсткое, суровое.
– При этом вы пели её в сногсшибательном прикиде.
– Он у меня давно был. Костюм этот из Америки, я там носил. Здесь валялся, валялся – и вот пригодился же. Он не концертный.
– Какой-то, по-моему, байковый…
– Да нет же, он кожаный!
– …я хотел сказать – байкерский, для мотогонок.
– В принципе, в нём куда угодно можно заявиться. Да и на «Харлее» погонять при желании.
– А вообще стиль одежды для вас вопрос значимый? Плащи а ля Демис Руссос и всё такое…
– Я давно уже этим не увлекаюсь. Шансонье не должен сильно выделяться костюмами. Его костюм должен быть элегантный, красивый, не грязный, аккуратный. Хорошо подчёркивать твоё естество. А если ты чувствуешь себя уверенно в том, что костюм хороший, то так же хорошо и выступаешь. Поэтому костюм должен быть просто хороший, добротно сделанный, с высоким качеством, в хорошем месте пошит. И тогда, если ты чувствуешь себя уверенно, ты нравишься людям, и сам себе тоже нравишься.
– Вы знаете, наверное, к кому обращаться?
– В Америке это вообще не проблема. Это легко. Мой портной в Беверли Хиллз проживает, у него там своя мастерская, много клиентов. Он шьёт и массу костюмов для бальных танцев. Это самое сложное, потому что он должен высаживать каждую строчку, каждый шовчик прямо по человеку. Я два раза в год бываю в Америке, два раза в год делаю себе новый костюм.
– Интересно ли вам подмечать, кто как одевается – строго или, наоборот, вычурно? За музыкантами, политиками или просто стилягами…
– Самому мне не всегда нужна строгость. А политиков если брать… Я как-то редко вижу политиков, которые хорошо одеваются. Наверное, у них нет на это времени.
– Даже Николя Саркози?
– На Западе у политиков да и у остальных граждан вкус лучше. А наши – как дорвались… Если один купил «Бриони», то и все остальные этот же магазин тотчас опустошают. Поэтому тут немножко другая картина.
– Нужен ли вам продюсер?
– У меня нет продюсера, я сам себе продюсер всю жизнь. Они мне не нужны ни для чего, в том числе и для новых идей. Мне необходим только мой собственный творческий импульс. Когда он поступает, тогда я делаю что-то стоящее. Иногда удаётся. Иногда нет.
– Шансонье и телевидение. Не помешало бы что-либо поменять?
– К сожалению, у нас на телевидении, на радио музыкальные редакторы – это всё люди, зависимые от вкусовщины. Если по-нормальному, то они должны думать, в первую очередь, о рейтингах и о своём канале, как это делается в Америке и вообще на Западе. А они думают о том, нравится им или не нравится. Соответственно этому делают плейлист. Плюс по знакомству, по блату. Здесь происходит всё, как было в Советском Союзе, – взятки и всё прочее. Я думаю, это неискоренимо. Отсюда и низкий уровень всего того, что происходит в эфире.
– С кем вы наиболее удачно спели дуэтом?
– Я не знаю ответа, здесь надо смотреть, что зритель считает лучшим выступлением. Что им понравилось, то и удачно. Вот недавно я с Шурой Шерлинг спел песню «Давай заставим этот город танцевать». Хорошая песня, хорошая аранжировка, мне всё понравилось. А вообще-то я все песни люблю, которые когда-то спел, я ведь их все через себя пропускаю.
– Григорий Лепс в интервью «Конкуренту» рассказывал, что его самого концерты неслабо утомляют. И не собирается он долго мучить связки: «Я как только почувствую, что мне это совсем не в кайф, сразу же завяжу с этим делом»…
– Хорошо, а что тогда «в кайф»? Почему он сейчас-то не завяжет? Пора уже тогда. Я не знаю, я о подобном как-то не думаю. Это часть моей жизни. Концерты для меня – это не тяжело, я не устаю от концертов. Я устаю от поездок, от плохих гостиниц, от туалетов без унитазов, от отвратительных ресторанов, от ужасного вида городов, в которых живут замечательные люди, в которых есть алюминиевые комбинаты, заводы – всё что угодно для того, чтобы люди жили красиво и богато. А люди живут бедно и грязно. Отвратительно. И меня это утомляет. А выйти на сцену, спеть для них – я с удовольствием, они ведь взаправду потрясающие. Они меня тоже любят. А что может быть лучше и сильнее для человека, чем любовь тех, к кому он приехал?
– Есть ли у вас некое программное правило, которому вы по обыкновению следуете?
– Этого много. Но, во-первых, это глубоко личное. И я не буду рассказывать, какого я правила придерживаюсь.
– В вас чувствуется твёрдый характер. Кто больше всех повлиял на вас в период становления личности? Может, какой-то философ или писатель?
– Мне помог сформировать характер мой отец, который меня воспитывал, пусть и не в одиночку, хотя я в раннем детстве остался без мамы. Я очень мало с ним в жизни жил, но так случилось. Я во многом брал пример с отца, сам того не осознавая. А писатели – они, конечно, появлялись в моей жизни. В разные периоды нравился то один, то другой. Но это не значит, что кто-то из них сыграл некую сакраментальную роль в моей жизни. Я любил Толстого. Потом мне нравился Чехов, потом он перестал нравиться...
– А в музыке по молодости кто-то «напрашивался» в кумиры?
– Смотря в каком музыкальном жанре…
– Классика вас интересовала?
– Я серьёзно учился классике, знаете ли. Я дирижировал симфоническим оркестром! В отличие от многих моих коллег, которые не знают, на какой линеечке находится нота ми. Поэтому классика меня не просто интересовала, я совсем неплохо её знаю. Если бы меня сейчас спросили – что я хочу послушать, я бы послушал, наверное, Моцарта. В полуночный час это вполне уместно. А с утра я бы послушал «Вокализ» Рахманинова. Или Свиридова – «Поэму памяти Сергея Есенина». Сейчас тепло за окнами, в душе покой. Самое время такую музыку слушать.