начало на 1 стр.

Я как раз гораздо больше горжусь, когда люди из прошлого поколения, прожившие большую жизнь, отвечают на подобные вопросы. И как-то отмечают моё творчество. Вот это для меня действительно подарок – отзывы того же Фёдора Лопухова, Касьяна Голейзовского, Мориса Бежара – людей поживших и повидавших. И когда они говорят, что по таланту, по силе выразительности более сильного танцовщика не видели, что для них именно я являюсь номером один – тогда мне действительно бывает очень приятно слышать такое.
– Так или иначе, «юридически» факт зафиксирован.
– Юридически зафиксировано множество подобных высказываний и о других танцовщиках. То же самое говорили о Нуриеве, о Барышникове. Вот величайшие имена. Впрочем, согласен: я с удовольствием буду среди них. Но не обязательно мне выпячивать собственную персону.
– В молодости вы готовились как танцор характерный…
– Просто я любил гораздо больше именно это направление в искусстве танцовщика, нежели классическое. В то время мне не нравились партии принцев. Я не видел в них разнообразия красок и характеров. А потом, когда уже сам стал исполнять эти роли, я в них старался найти более жизненные, более реальные краски. Те, которые присущи большинству людей. Злодеи, они ведь, что называется, законченные бывают. А героев абсолютно «законченных» не может быть – они будут казаться нам не от мира сего, странными, блаженными. Тоже отторжение пойдёт. А вот у злодеев – и для зрителей, и для людей, играющих эти роли, – всегда интересна борьба: каким образом, неужели всё так однозначно? Они же мучаются тоже. Найти эти краски, понять, кто их мучает, почему и когда, – вот тогда герои становятся интересны. Да, впрочем, не бывают и злодеи такие, чтобы уж совсем отпетые. Кому-то что-то хоть раз в жизни они сделали доброе. Понимаете, как это интересно у таких людей? И наоборот: абсолютный добряк, но у него тоже есть масса слабостей. В конце концов, один лишь Бог без греха. Все остальные грешны.
– Пишут, что именно Галина Уланова перетянула вас в классический балет.
– Нет, не «перетянула», потому что первый балет, который я с ней станцевал, – «Шопениана». Причём я станцевал с ней всего один раз, один спектакль. И не могу сказать, что это перевернуло всю мою жизнь. Был 1958 год, как раз я пришёл только-только из школы в театр. Но это послужило импульсом на дальнейший труд, потому что я был очень недоволен тем, как я станцевал тот балет. И недовольство собой мне помогло. «Я же могу, почему не смог сразу станцевать так, как мне бы хотелось?» – мучил меня вопрос.
– Неужели в 18 лет вы уже были аналитиком?
– Конечно, а как иначе! Переворот в сознании других людей в отношении меня произошёл после того, как я в 18 лет станцевал старика – роль Джотто. Это была главная партия в балете «Франческа да Римини». Я был ещё в школе, но это произвело на всех впечатление какое-то необыкновенное. Люди не понимали, как может юноша столь убедительно сыграть роль такого страшного злодея.
– Вас тут же окрестили вундеркиндом?
– Слава Господу, меня миновало это определение.
– Но, по крайней мере, вы были гарантированы от службы в армии?
– Это да. У нас вообще была в Большом театре такая бронь. И те ребята, что поступали из училища в Большой театр, не попадали в армию. Так что я остался рядовой необученный.
– СССР всегда гордился своим космосом, хоккеем, балетом...
– Это действительно три главные составляющие, по которым нас ценили и уважали. И любили.
– А как вы оцените нынешний российский балет?
– Он разного качества. Дело в том, что в наше время за рубеж выезжали только высокопрофессиональные труппы. Самые-самые сливки. И по этим сливкам судили об общем состоянии нашего балета. Теперь, когда границы открылись, за рубеж хлынуло огромное количество людей, среди которых были и деятели, которым вообще не стоило заниматься данной профессией. Естественно, это подорвало авторитет классического балета. Теперь он не на том уровне, на котором он находился 40 лет тому назад. Но я не могу сказать, что произошёл такой уж значительный упадок. Просто в количественном отношении стало больше таких вот середняков.
Но пока у нас будет существовать школа, приличный уровень останется. А школа у нас, слава богу, пока существует во многих городах, очень хорошая школа.
Советского Союза давно нет, но традиции советского балета остались. Так же, как и в спорте. Поэтому я считаю, что спортсмены, за очень редким исключением, не могут клеймить СССР за то, что им многое запрещалось, многого не давали. Даже мы, артисты, которые были подневольными и вообще чуть ли не рабами, поскольку когда мы выезжали за рубеж, мы не получали почти ничего… Так вот – даже мы не вправе огульно охаивать СССР. Несмотря на то, что нас совершенно нагло обирало наше же государство. Это была как бы расплата за то, что нас учили искусству. А учили нас прекрасно. У нас великолепные были учителя.
И вообще меня как-то спросили: счастливый ли вы человек? Я ответил – да, счастливый. А потом задумался – а почему я счастливый человек? Да потому, что в жизни моей случилось огромное количество удивительных встреч с совершенно потрясающими людьми, красивыми, умными, доброжелательными, знающими, эрудированными, благородными. И мой мир именно они наполнили этой радостью. Поэтому я им буду благодарен до конца своих дней.
– Большая или бОльшая часть вашей жизни связана с Большим театром?
– Большая и бОльшая. Мы же не говорим высокими фразами типа «театр – мой дом». А он действительно был нашим домом. В театре мы проводили большую часть нашей жизни. А домой приходили только спать.
– Какие тенденции характеризуют Большой театр последнего десятилетия?
– Вот не знаю, не могу сейчас сказать. Для этого надо быть в театре, часто туда приходить. А я после 2000 года туда прихожу очень-очень редко.
– Обида осталась?
– Она не на театр. Обида – да, у меня есть обида на определённых людей, которая тоже уже сейчас сгладилась. Я не могу сейчас сказать, что встретил бы их и отвернулся, не подал руки или ещё хуже что-нибудь сделал. Всё это сглаживается, негативные моменты с годами уходят. И я отлично понимаю, что сам Большой театр тут ни при чём. Да, были отдельные люди, не столько в Большом театре, на которых, конечно, у меня была обида. Но время показало, что люди, которым наносят обиды, могут справиться с этими обидами очень легко – если будут ещё больше заниматься творчеством, ещё больше себя отдавать работе. У меня именно так произошло. Поэтому сейчас я затрудняюсь сказать – хорошо это или плохо, что меня «ушли» в 2000 году, а мою должность ликвидировали. Конечно, это было ужасно, это шок был! Я отдавал им всего себя, все 100%, все пять лет. И тут вдруг… А до этого ведь сколько лет самозабвенно работал! И вдруг – раз – и нет тебя, и всё.
– Депрессия?
– Ну, она была буквально считанные дни. А потом работа настолько меня поглотила, что было не до копания в этой истории. Я сразу же, буквально на следующий день после того, как узнал об увольнении, поехал на Рыжевку, это Костромская область. Там мы с женой на протяжении полувека отдыхали каждый август. И когда я приезжал на открытие сезона из этой самой нашей Рыжевки, то сказал жене: «Ну вот, сейчас откроется сезон, и я тогда приеду за вами, через несколько дней буду». Но приехал – и узнал из газет, из радио, что меня нет... А когда позвонил жене, она сказала: «Вот, я же тебе говорила, чем это дело кончится! Я очень рада. Всё, приезжай». И я приехал на Рыжевку – и всё потом завертелось. Да, конечно, я написал несколько эпиграмм. Эпиграмма – это замечательная вещь. Они поразительно эффективно нейтрализуют негатив, даже удивительно.
– Процитируете?
– Нет, не стану. Не хочу ворошить это прошлое. Злые такие эпиграммки, неплохие очень. На определённых людей, кстати. Но – сейчас не надо, одно дело в компании у себя, другое – на миру…
– Вы были назначены художественным руководителем-директором Большого театра по указу Ельцина.
– Я даже это потом как-то пере-осмысливал. И не думаю, что сам Борис Николаевич в это вникал и всё знал. Другое дело, что перед самым назначением я около трёх часов разговаривал с Черномырдиным. Он тогда был у нас премьером. И именно он меня уговаривал, чтобы я взял Большой театр. Ему я был тогда действительно благодарен.
– От Черномырдина если не эпиграммы, так афоризмы остались…
– Да, он был творческий человек! (Улыбается.) Все ведь знают его речи со странными оборотами, для большинства людей он остался в памяти косноязычным таким руководителем. Так вот, меня-то пора-зило как раз то, что когда мы один на один с ним разговаривали, ни грана этого косноязычия не было. Это меня, кстати, больше всего удивило тогда. Думаю: как же так? Такие перлы у него проскакивали, а здесь нормальный разговор. Он был в своей тарелке именно тогда, когда делал свою непосредственную работу. И думаю, что не только я один это заметил.
– Настоящая «афера века» – бесконечная и умопомрачительная по затратам реконструкция Большого театра. И пусть даже вы «не в теме»…
– Дело в том, что первые подписи под реконструкцией этого театра ставил как раз я. Первый бюджет был именно мной продуман. Конечно, он был в десятки, если не в сотни раз меньше. Поэтому говорить о том, насколько это большая афера, я не могу и не хочу. Сейчас я не вникаю в это дело.
– Всегда ли примы Большого театра – это «номер 1» российского балета?
– Конечно, и в других театрах уникальные мастера встречаются. Не следует думать, что когда появляется выдающаяся артистка или артист, их сразу берут в Большой театр. Он бы разбух до невероятных размеров! Нет, конечно, на нём одном мир не замыкается. Так приятно, когда ты наведываешься в провинциальный российский город… Я вот приезжаю в Красноярск – и мне очень приятно, что здесь есть уровня Большого театра солистка, Анечка Оль. И Красноярск может ею гордиться.
– Не так давно балетный мир отмечал 85-летие Майи Плисецкой.
– По таланту я не знаю ей равных. По её выразительности, по её эмоциональности, по её непосредственности тоже. И по тому вкладу, который она внесла в наше искусство классического танца. Дело в том, что все танцовщицы, которые танцуют сейчас, они танцуют уже в новой эстетике. А начало этой эстетике положила Майя Плисецкая. Это необыкновенная широта танца, это великолепный верх, пора-зительный совершенно, которого не было и нет. И, наверное, долгое время не будет ни у кого. Она личность. Она Дива. Не могу сказать, что она абсолютно безгрешна во всех своих проявлениях. Наверное, у неё есть ряд своих недостатков, но зрителям в это вникать не приходится.
– Великие имена разных времён. Анна Павлова, Надежда Павлова, Лепешинская, Уланова, Плисецкая, Максимова, Илзе Лиепа… Возможно ли их сравнить, расставить по местам, по ранжиру?
– Нет, нет и ещё раз нет! И не могу, и не хочу даже пытаться. У каждой из перечисленных вами балерин есть свои достоинства. И есть недостатки, которые являются достоинствами других танцовщиц. И, конечно, это разные времена, целые эпохи. В одно время для вас один человек становится законодателем мод, потом проходят годы – и другой художник становится на его место. А в оценках преобладает субъективизм. Я вообще не знаю здесь объективности, для меня не существует объективных критериев. Для этого надо знать всё, а «всё» человек знать не может.
– Волочкова. Тоже ведь дива…
– Её я вообще не хочу даже обсуждать. Это имя не укладывается в рамки тех людей, которых вы перечислили до этого.
– Но ведь она и мной была вынесена в отдельный вопрос.
– Я её в своё время знал как очень работоспособную, совершенно другую девочку, чем та, которой она стала сейчас.
– Делаю заход номер два. Нижинский, Барышников, Марис Лиепа, Андрис Лиепа, Цискаридзе. Этих гениев тоже нет возможности сравнить?
– Никто из них гением не был никогда. Вообще, наше общество, оно такое: у нас все божественные, все гении, все великие обязательно. Если человек уходит на тот свет – значит, он ушёл великим. Но это не так. Есть способные люди. Есть талантливые люди. Гениев, как правило, я не знаю. В искусстве я знаю всего одного гения – Чаплина. Для меня это гений. А все остальные…
– Но ведь у вас не было возможности увидеть в деле того же Нижинского, танцующего Фавна.
– К счастью! К счастью, мы его не видели, и у нас нет документов. У нас есть только легенды. К ним и надо относиться как к легенде. На основании этих легенд мы можем представить себе: ах, какой это был танцовщик! На самом деле это всё, конечно, не так.
– Тогда более приземлённый вопрос. Насколько важна для танцоров спортивная подготовка?
– Без неё вообще никуда. Хотя разные люди по-разному этой профессии учатся. У меня, например, было много увлечений, и спортивных тоже, я почти всем увлекался. Занимался боксом, фехтованием, настольным теннисом, волейболом. И в футбол немножко играл, и плавал, и прыгал, мне было всё интересно. Каким-то образом успевал везде.
– Бокс-то не контактный?
– И контактный тоже! Мал я очень был тогда, в школу ходил.
– И родители привели вас в секцию бокса?
– Да нет же, я сам. Меня родители не водили никуда.
– Знаю, что ваш папа, Виктор Иванович, был шофёром. Не сочтите за некорректность: почему он всего 51 год прожил?
– Папа тяжелейшей жизнью жил, и здоровье было плохое. Папа мой три войны прошёл. Хотя, в принципе, в то время войну проходили многие и после этого жили до ста лет. Не в этом дело, возможно. Просто-напросто он был болен, ещё когда ребёнком жил в Комсомольске-на-Амуре. У него был туберкулёз, здоровье в целом тоже подорвано. И жизнь, повторюсь, была очень тяжёлая, очень. В Комсомольске-на-Амуре, разумеется, не курортные условия. Но и в Москве приходилось не легче. Насколько я помню себя, как раз после войны и мама, и отец ходили на рынок и продавали то, что он иногда привозил с уборочной. Ему давали зарплату продуктами, вещами. Капусту, картошку он привозил. Один раз вообще притащил овцу на плечах. Принёс её к нам на 4-й этаж, и она жила ещё некоторое время у нас дома. Папа построил ей специальный загончик. У нас была кухня метра четыре с половиной, а он ещё умудрился соорудить ей там загон. Так что было очень тяжело. Потом без меня, конечно, овечку зарезали. А мне сказали, что овечка наша убежала в лес.
– Где вы тогда в Москве жили?
– Улица Осипенко, дом 77, квартира 107. Я это запомнил на всю жизнь. Кажется, переименовали теперь эту улицу, я не хожу туда, чтобы не бередить воспоминания. Это как раз тот дом, где был взрыв газа. В своё время нашумевший был случай. И обвалился дом как раз по нашу квартиру. Во время взрыва моя сестра была дома, в результате она в больницу попала, Галина Викторовна, которая была меня младше на 7 лет. Это сейчас все эти взрывы один за другим пошли, а в советское время это была ужасная редкость.
– Есть такой стереотип, что в балет из парней идут маменькины сыночки, белоручки, геи…
– Может быть, он имел смысл в своё время. Сейчас геев полно везде, как и в балете. В балете, может быть, их даже меньше, чем в других профессиях. Но сам по себе этот вид искусства, вид обнажённого тела, он уже толкает людей на подобные размышления. А настоящим мужчиной можно оставаться и в балете.
– Могут ли мужчины крутить фуэте?
– Могут, спокойно совершенно. Могут и больше по количеству, чем женщины. Дело не в числе оборотов, а в качестве и в красоте. Так, как делают это женщины, мужчины не способны. Женщине это присуще от природы.
– «Фильмом всех времён и народов» долгое время называли картину Эйзенштейна «Броненосец Потёмкин». А есть ли «балет всех времён и народов»?
– Опять же, следует делать примечание – «в своё время». Моё личное мнение – одним из балетов, претендующих на самый-самый, является «Жизель». Этот балет претерпел множество видоизменений, но на протяжении более 150 лет не выпадал из репертуара русского классического балета.
– Какие тенденции в современном балете вас раздражают?
– Погоня за количеством. Количество пируэтов, высота поднимаемых ног… То есть меня раздражает подчас, но не всегда, отсутствие мысли, которая должна быть в балете обязательно. Действия сами по себе усложняются, всё больше входит трюкачество в наш хореографический лексикон, но я теряю смысл. Во имя чего всё это? Почему? А раз я теряю понимание, то меня это уже не потрясёт никогда. И не только в балете, это касается всего искусства.
– Роль министерства культуры сейчас важна? Раньше хоть колоритный Швыдкой был, узнаваемый.
– Именно при Швыдком меня и…
– …швыдканули…
– Отстранили, да. Но до него я тоже пережил министров пять, наверное. В советское время министерство культуры очень много значило, а потом… От министерства стали зависеть только по одной причине – даст оно денег или нет.
– «Весь мир – театр, а люди в нём актёры». Так Шекспир написал. Правда, не уточнил – какой именно театр: театр абсурда, кукольный, драматический, театр одного актёра?
– Согласен, что это великое изречение, очень жизненное. Всё, что вы перечислили в плане конкретного проявления «театральности» жизни, – нет, Шекспир не это имел в виду. Скорее, это о превратностях судьбы.
– Не за горами олимпийский 2012-й. Путин или Медведев?
– Если проживу, тогда я вам отвечу перед выборами. А сейчас не знаю.
– На столь судьбоносные выборы хотели бы лично пойти?
– Нет, не хотел бы. У меня подобного желания вообще никогда не было. Желание появляется только тогда, когда люди становятся очень близкими, дорогими. А они далеки от меня.
– Как вам вообще сегодняшняя Россия? Как-то не поворачивается язык назвать ей «современной».
– Иногда я смотрю на жизнь и недоумеваю: а что они, собственно, обсуждают? Зачем они всё это делают – суетятся, изображают озабоченность? «К барьеру!» и в других «острых» телепередачах тысячу раз выходили одни и те же персонажи. Какие-то темы мусолятся, не стоящие выеденного яйца. А они их обсуждают, многократно перетирают. Вот вы говорите: есть ли проблемы? Ну, а как их может не быть-то? Я же живой человек, я же не равнодушный. А назвать их в одной фразе – не могу, слишком много всего набралось, накипело. Одной фразой охарактеризовать какое-то явление действительно проблематично бывает. Вот вы попросили одной фразой рассказать о балеринах, с которыми я встречался: Лепешинская, Уланова, Плисецкая… А я не могу так!
– Рассуждая о тенденциях, которые появляются в искусстве, вы упомянули о героях и антигероях…
– Об этом все сейчас говорят. Наступило время, когда на смену героям пришли антигерои. Во многом «благодаря» золотому тельцу. Людей поражает это обилие – если говорить о кинематографе – один фильм за другим, с техническими находками и спецэффектами! Но меня они совершенно не трогают, эти фильмы, абсолютно не волнуют мою душу. За ними я вижу чистейшее ремесло, они даже перестают быть искусством. Техника врывается на авансцену, диктует свои условия, и мы всё больше становимся участниками какого-то виртуального мира. Вот это меня настораживает. Виртуальный мир вроде бы ничем не грозит, а на самом деле… Самая страшная опасность, которая может ждать нас впереди, это общая компьютеризация. Там уже будут катастрофы несоизмеримо большие.
– Всё это особенно касается нынешней молодёжи.
– Конечно, ведь и сейчас уже большая редкость, когда вы видите молодёжь, которая читает. Уже одно это страшно, что почти никто не читает. У молодых и разговорный язык стал какой-то другой. Я уж не говорю про эсэмэски, где вместо «люблю» – «лю»… Примеров-то тысячи. И чем больше у нас коммуникаций, тем больше эти коммуникации разъединяют людей. Мы практически перестали общаться вот так, по-человечески, как мы сейчас с вами говорим. Ведь всё это можно сделать и по е-мейлу, раз – перебросил. И я даже не вижу ни ваших глаз, ничего.
– Что и говорить, молодёжь наша – «невозможная». Но у вас ведь тоже наверняка есть вредные привычки?
– Были. Привычка основная – курение. Я курил больше 30 лет. 32 года! Начинал ещё после войны, мне было лет шесть, семь. Мы тогда в основном чинарики поднимали с пола и курили. А потом вообще стал курить много. «Dunhill» я обожал совершенно. Танцевал и курил. Более того, во время спектаклей, во время «Спартака» курил. Мне все говорили, что это ужасно, кошмар, но у меня всегда был собственный взгляд на эти вещи. Я отвечал: ребята, пока вы работаете, то можете позволить себе и покурить. А вот если вы бросите и сядете в кресло, вот тогда надо точно бросать и то, и другое, и третье. Я много раз пытался бросить, расстаться с этой привычкой, а потом заболел как-то – и месяца два не курил. И решил, что коли уж два месяца вытерпел, то и дальше…
– Сейчас – «здоровый образ жизни»?
– Если говорить о режиме, то я веду нездоровый образ жизни: люблю поесть, я никогда себе не отказывал, я никогда не занимался диетой. У меня единственный был способ сбрасывать вес – работа. Вот я набрал, потом пришёл в класс, позанимался, всего себя выжал – бабах – и все три килограмма сгорели. И так всю жизнь.
– Вы ведь не склонны к полноте?
– Склонен, ещё как! Только работаю. Сам знаю отлично, что самый лучший способ похудеть – это не есть. Но я не могу так. Я ем.
– А готовить любите?
– Бывает иногда, но очень редко. Могу приготовить многое, но это не моё хобби. Мои увлечения другие совершенно. Я рисую бесконечно, я пишу иногда стихи, я смотрю, читаю. У меня много увлечений.
– 6 персональных выставок картин…
– Не 6, больше. 13 или 14 уже было.
– А книга стихов вышла одна?
– «Цепочка дней», да. Но будет ещё, наверное. Это мои друзья меня убедили и помогли издать. Я поначалу и не думал, что буду свои стихи печатать.
– Начинали с лирики – любовь, природа?
– Да, я думаю, что большинству людей это присуще. Очень мало кто может сказать, что нет, никогда, ни одной строчки я не сочинил. Наверняка в детстве где-то что-то было.
– Ваших любимых художников перечисляет «Википедия»: Рембрандт, Ван Гог, Моне, Босх, Врубель, Коровин…
– Они все замечательные художники. Действительно обожаю их.
– А писатели?
– Виктор Астафьев – поразительный художник слова и образа.
– Города мира…
– Обожаемый мною Рим. Была и Москва, но перестала быть любимым городом лет 15 назад. Париж поразил меня своим шармом давным-давно. И когда я в первый раз приехал в Нью-Йорк, он тоже показался мне неповторимым.
– Четверостишие поэта Владимира Васильева…
– «Мои слова не все ещё пропеты. И алфавит мой не дописан до конца. Живу в вопросах без ответов. С надеждой отыскать тропинку мудреца».