«Конкурент» беседует с известным российским режиссёром.

Режиссёр Сергей Алдонин большинству зрителей известен по популярному телевизионному проекту «Папины дочки», но, безусловно, в первую очередь это признанный, талантливый театральный постановщик. Режиссерский дебют Алдонина в спектакле «Мастер и Маргарита» был отмечен сразу несколькими театральными премиями, и обновленная версия постановки уже восемь лет с неизменными аншлагами идёт на сцене Театра имени Станиславского. В Красноярске Сергей Алдонин представлял две свои работы: «Ромео и Джульетта» и «Мастер и Маргарита». Интервью состоялось сразу после спектакля. Художник встретил меня в гриме Воланда и, уставший, но счастливый, ответил на все вопросы.

– Мы не будем сейчас говорить о театре. Вы не возражаете?
– Нет, не возражаю. (Смеется.)
– Вы любите говорить о театре?
– Да, только о нем и люблю.
– А ещё что вас интересует?
– Меня – спорт, путешествия.
– Футбол?
– Ну, почему сразу футбол?
– Это первое, что приходит в голову, когда слышишь вашу фамилию. Вы с футболистом Алдониным встречались?
– Встречались, знакомы. У меня и другой родственник есть. Ещё круче. Сёмин Саша, чемпион мира по хоккею.
– Да, он тоже из Красноярска. У вас с нашим городом какая связь?
– Когда-то сюда были сосланы мои родственники. И тут они остались. Дед, партийный человек, влюбился в бабушку, вытащил её из концлагеря, женился на ней. И жили здесь.
– Сослали по политическим мотивам?
– Нет. Отец моей бабки был очень крупный кулак в Одессе. Раскулачили его, убили, и могилы его мы не знаем. Родных разбросали по разным концам страны. Страна-то у нас веселая всё время. Спокойно жить нам не дают ни тогда, ни сейчас.
– Если не футбол, то какой вид спорта вам интересен?
– Я занимался легкой атлетикой, выигрывал в молодости разные соревнования. И лыжами занимался, и плаваньем. У меня и сейчас много знакомых в спорте, я дружу с ними, они ходят на спектакли. Просто спорт и театр очень похожи.
– Конкуренцией?
– Во-первых, конкуренция, во-вторых, похожи темпоритмы существования. Если ты хочешь стать выдающимся спортсменом, нужно всё время наращивать темп, постоянно следить за ситуацией. Так же, в принципе, у актёров и режиссёров, у творческих людей. Талантливые спортсмены успешны не только тем, что они постоянно тренируются. Когда они бегут, плывут, стремятся к финишу, они слышат зрителей, и это им помогает. Они подключают дополнительные резервы. Так же и мы.
– В какой момент своего актёрства вы решили стать постановщиком?
– Мой великий педагог, у которого волею судьбы я здесь учился, Леонид Владимирович Калиновский предупреждал меня: раньше времени в режиссуру не иди, ты очень хороший актёр, лучше доиграй. Но в какой-то момент я не выдержал. Актёр – очень зависимый человек. Он зависит от всех: от режиссёров, от директоров, которые подавляют его волю, и не всегда это талантливые люди. Часто просто средние и посредственные. В какой-то момент я не выдержал и решил. В общем-то, случайно поступил на режиссуру, приехав в Москву на пять дней в гости к друзьям. (Тогда я работал в драме у Орлова, в Челябинске.) Мы выпили с утра коньячку и пошли гулять. В это время Захаров набирал студентов, друзья меня туда толкнули, и через два дня мне сказали, что я точно поступлю. Я не знал, что делать, у меня были спектакли в Челябинске. Но я остался учиться у Захарова. Так что, во-первых, случай притащил меня в режиссуру, а во-вторых, необходимость освободиться от гнёта.
– От гнёта режиссёров?
– Режиссёрского, да. Потому что, например, с Орловым я любил работать, но брали же и других. Режиссёры-женщины – это страшное дело! Это всё – на эмоциях, женских амбициях… По-моему, единственная неженская профессия – это режиссура.
– А как же Галина Волчек?
– У Волчек мужской характер. И она такая практически единственная. Ещё была кинорежиссёр, она погибла, потрясающая, снявшая фильм «Восхождение», Лариса Шипитько. Тоже была, говорили, с совершенно мужским характером. Остальные – женственные, миленькие, истеричные. Бывают исключения, но в общем я столько женщин знал режиссёрш, от которых с ума можно было сойти!
– Сейчас на вас – крупные бутафорские драгоценности. А в жизни вы любите украшения?
– Я люблю смотреть на них, люблю играть на сцене в подобиях драгоценностей, но в жизни не испытываю к ним никакого трепета. На женщинах мне очень нравятся драгоценности, да.
– Крупные?
– Вы знаете, зависит от женщины. Одной идут крупные, а другой – что-то немножко сверкающее. Часто это «немножко» выглядит дороже, чем россыпи крупных камней. Вспоминаю наше знакомство с Джиной Лоллобриджидой. Запомнил её всю сверкающую, хотя на ней было не много драгоценностей. Есть такой тип женщин: Джина Лоллобриджида, или Клаудиа Кардинале, или Мэрилин Монро, которых невозможно представить простушками, несмотря на то что они играли в том числе роли деревенских женщин. Бриллианты их любят, они сверкают на таких женщинах.
– Где вы познакомились с Джиной Лоллобриджидой?
– Это был Московский международный кинофестиваль. Информационные спонсоры организовали приём в старом цыганском ресторане. Там можно было очень легко подойти, познакомиться. Меня даже охрана не задержала. Мы поговорили, обменялись координатами.
– В таком случае, подобные приёмы не так уж неприятны и бесполезны, как нередко о них отзываются…
– Я не люблю приёмы в нашей стране. Они какие-то… Люди туда ходят в основном покрасоваться. И в Европе, и в Америке это есть, но у нас это так аляписто выглядит – показать дороговизну всего! Бутерброды с икрой, конечно, это круто, но люди приходят пообщаться, поговорить, ведь зачастую они только на этих приёмах и могут встретиться. А покрасоваться в наряде, в бандитских пиджаках… Часто на театральном приёме – две трети непонятных людей. Откуда они? Спонсоры, друзья чьи-то? В общем, я не люблю тусовку, все фальшиво ведут себя там в большинстве случаев.
– Тем не менее случаются интересные встречи.
– И вдруг, да! Раз – и всё. Я и подошел, потому что выделялся человек. Я даже не сразу понял, кто это. Сидит красивая женщина, которой в то время было уже больше семидесяти лет. Ещё привезла свои картины для выставки. Это невероятно. Там люди живут долго и счастливо. Чем-то занимаются всё время. Мне всегда жалко наших пожилых людей, которые не имеют возможности путешествовать. Нет у государства благодарности за их жизнь, за то, что они работали. Они вынуждены на пенсии сидеть на дачах и в квартирах. Страшновато это всё.
– А вы где любите отдыхать? Вы же наверняка заработали на путешествия?
– Я – да. Многие копят деньги, а я их трачу, потому что всё – временное. Мы не вечны, надо повидать мир, разных людей, напитаться для следующих ролей, постановок. Это очень здорово. Я люблю разные страны, Европу, Азию, Америку. Не все интересны. Какая-то нация мне ближе, теплее, чувствую её тоньше, других – не так.
– Кто ближе и кто «не так»?
– Например, я очень люблю итальянцев, и мне не очень понятны немцы. Очень люблю Бирму, почему – не знаю. Необычные люди, отличаются от нас всем. Пытаюсь понять эту загадку.
– Обычно люди творческих профессий очень любят красоту во всех её проявлениях. Вы, наверное, относитесь к числу людей, кого способна поразить, остановить красота, например, автомобиля, пейзажа за окном.
– Конечно! Я жадный до красоты, потому что в нашей стране все границы размыты. Что красиво? Похватали отовсюду – не можем разгрести. Мне кажется, что в советское время люди, которые, говорят, жили хуже, чем мы сейчас, были красивее. Смотришь по фильмам: актёры и актрисы были как дворяне. Певцы были – каждый на вес золота. Наверное, должно пройти время, мы должны заплатить за то, что нагадили тогда, в семнадцатом году, когда вся эта лабуда, жиды и прочее, привели несчастных, ничего не понимающих крестьян и рабочих к власти, всё разрушили, отправили цвет нации за границу. Сейчас мы расплачиваемся, воспитываем новых людей.
– Вы верите в светлое будущее для нашей страны?
– А как не верить?
– А бывают моменты отчаянья? Вы же творческий человек…
– Бывают! Бывают! Но они не долгие. Когда меня охватывает отчаянье, я сразу смываюсь за границу. Она сильно разгружает мозг. Там людям нет до тебя никакого дела. Что хочешь, то и надень, как хочешь, так и разговаривай, главное – не хами. Но в долгих путешествиях за границей я понимаю, что не смогу жить там. Скучно там. Везде скучно: во Франции, в Америке. Мне не хватает там наших людей, таких актёров. Они особые.
– Это несмотря на то, что Россия грузит и что разгружаться можно только за границей.
– Да. Я считаю, что с таким мощным грузиловом, с таким ядром мы обязаны всё время выползать. Вы же видите, мужская одежда и обувь вся чёрная, коричневая или серая. И не знаешь, что купить. Я всё покупаю там, потому что хочется и клетку, и синее. Хочется купить лакированные кеды. Сейчас в наших магазинах появляются вещи получше, но если ты в этой одежде встретишь по дороге бабушку или дедушку с костыльком, услышишь вслед такую херню про себя! Именно поэтому нет разгрузки. Ты всё время ждёшь, что кто-то тебе будет указывать, как положено, а как не положено. Мы не свободны, всё время боимся чего-то: в чём-то уличат, куда-то загребут. Мы, как старички, все живём прошлым – и долго будем выходить из этого. Там этой атмосферы нет. Я надеюсь, что мы от этого избавимся. Мы внутренне несвободны, нагнетаем. Потому что в стране живут очень богатые и очень бедные. В середину очень трудно выбраться, люди завидуют друг другу, обвиняют, оскорбляют. Зависть – страшная черта. Что у русского народа, если верить классикам? – Зависть и воровство. Воровство тоже от зависти.
– А за что можно любить русский народ?
– За то, что он сначала угробит, а потом будет жалеть всю свою жизнь. Не только ближнего – любого человека, собачку и так далее. За то, что много у него внутри: душа, разные её грани. Она вроде и глубокая, и широкая, но спрятана. Только когда жить уже становится совсем невозможно, вдруг это начинает раскрываться.
– От чего вы устаете? Сейчас, понятно, после спектакля вы устали…
– Да, но это приятная усталость. После любимой работы усталость всегда приятна.
– От чего не хотите уставать, боитесь устать?
– Я не хочу ни с кем бороться. Нас всё время вынуждают, сталкивают лбами. Откуда это убеждение, что конкуренция должна быть такой: топчи других, а сам лезь? Я хочу бороться только с собой, внутри себя, с тем, что я не имею, что мне ещё хочется в себе открыть. Есть в тебе эта бесовщина, отрицательная сторона. Это, конечно, не от Бога. Тебя на части разрывают, и нужно научиться отгораживаться. Нельзя подключаться к этой игре, отвечать. Это самое страшное, потому что этого от тебя и ждут, забирают твою энергию. Улыбайся – и постепенно успокоишься. У нас нет спокойствия.
– В вашей профессии?
– Нет, у нашего народа. То, о чём Булгаков писал: «Дай им покой». Покой – это умиротворение, не сон, не лень. Когда есть умиротворение, ты начинаешь фантазировать, мечтать, у тебя есть желание что-то отдать окружающим. Когда ты злой – не отдашь ни копейки, у тебя даже рука не поднимется!
– В профессии вы кому противостоите?
– Я противостою карьеристам. Тем, кто делает карьеру в искусстве, достигает должностей. И актёров попёрло сейчас. Когда это органично, само собой выплывает – это нормально. Но когда человек лезет, достигает через правительство, Госдуму – это ж надо кланяться, угождать, просто так никто ничего у нас не даст, понятно. Я не могу на это смотреть. Если мне что-то не нравится, я сразу об этом говорю. А этого не любят.
– Значит, вы свободны?
– Стараюсь быть. Я ищу свободу. Я ищу свободу по-русски, потому что здесь нельзя ни по-европейски, ни по-азиатски. Сбегать за границу я тоже не собираюсь. Это слабость.
– Перед вами стоял когда-нибудь выбор между кино и театром?
– Стоял. И сейчас стоит. Но я не хотел бы выбирать. Кино всё равно подсобное искусство. Профессия приобретается только в театре, а в кино она используется. Кино ты будешь делать так, как нужно, а в театре необходимо уметь импровизировать, потому что каждый раз ты выходишь на сцену с разным настроением. Сейчас нас всех подсадили на халтуру. Быстро – значит выгодно. Я говорю сейчас о телевидении. Кино от этого тоже страдает. Повсюду одна и та же тема, люди, шутки. Это как наркотик. И нельзя сказать, что народ это любит, но сидит на этом. Потому что это помогает убежать от жизни. Компьютер – страшная вещь. Дети меняются, пропали кружки, интересы.
– На что из перечисленного «подсели» вы?
– У меня пока есть вера, что я «сижу» на театре. И с ужасом я себя убеждаю: только не сползай! От многого ради этого отказываюсь: от сериалов – теряю возможные заработки. Многие меня уже держат за придурочного, думают, что у меня такой характер: «да пошли вы». Да не пошли вы. Просто не хочу. Иначе – засосёт. Сколько сейчас режиссеров я знаю, которых усосало, они уже забыли о театре! Шоу-бизнес, телевидение, постановки концертов, праздников, корпоративов. Это ж всё – другой уровень. Ты ни к чему там не подключаешься. Есть, конечно, редкие сериалы, где люди «подключаются», но их так мало! В Европе и Америке тоже есть, конечно, своя халтура, но их сериалы покруче. У них это давно зародилось, и они перешли на более высокий уровень. Мы подбираем их мусор, то, что они давно делали, от чего уже отказались. Мы всегда опаздываем. Нам говорят, что мы бежим впереди планеты всей. Но реально всегда силу страны показывают два вида деятельности – спорт и искусство. Искусство и спорт – это политика. Они делают политику. Сейчас всё стало продажным в спорте. Почему так получается, что мы проиграли всё? Всё! И чему удивляться? Нет патриотизма, нет. За что Роднина выступала и другие наши великие спортсмены? Ведь не за деньги. Но мы тогда, глядя на этот красный флаг, стояли, плакали, гордились. Было убеждение, что страна была нашей командой. А сейчас не за что. И ноги не бегут, не стреляется в эту мишень.
– Знают, что за победу и квартиру тебе, и машину, – и всё равно не стреляется…
– Да! Уже сейчас прилично дают! Дают не копейки. И всё равно не бежится. Так вот, продолжая мысль о сериалах. Есть потрясающий сериал, коммерческий такой, для любого зрителя, «Сверхъестественное», история двух братьев, где они охотятся за нечистой силой. Прекрасная, честная работа. Не оторвёшься. Мне как дали пачку серий, я их каждый вечер на ночь по две-три смотрел, пока они не закончились. «Теория лжи», где играет Тим Рот, актёр первой категории! Это тоже честная работа, невозможно оторваться. «Доктор Хаус» – ещё пример. Это, можно сказать, многосерийные фильмы, совершенно не то, что делается у нас. Порой даже перепишут с американцев, а я потом смотрю «их» вариант и понимаю, что там серьёзнее. У нас даже так нельзя, наверное: зрители же смотреть не будут, думать не захотят.
– Кто ваш любимый актёр?
– Вы знаете, я вам скажу: очень странно, но один из моих любимых актёров – ди Каприо. Пахарь. Пахарь! У него аж крыша едет. Он просто симпатичный мальчик – что ему играть? Он сыграл всё, что можно, начиная с двенадцати лет или даже раньше.
– Просто они с режиссёром нашли друг друга.
– Это стоило очень дорогого. Знаете, сколько он этого добивался? Вот эта роль в «Авиаторе», если вы знаете историю создания фильма, её другой должен был играть. Он очень много работал над этой ролью и добился её. Режиссер, когда видит таких актёров, дуреет от счастья. Он всё поменяет ради такого актёра.
– В России есть такие же пахари?
– Конечно, есть. Но это старики кое-какие. Не все. Многие тоже сползли. Пахарь – Гурченко. Мы с ней дружим. Она никогда не пойдет на халтуру. Если она будет учить песню – съест мозги всем, она сто раз перепишет всё. Это мы видим попрыгунью на сцене. А она – пахарь. Она каждую свою роль сделает. У неё нет своего режиссёра, был когда-то Рязанов, но по-настоящему – нет. Её драматическую сторону не открыли. Ну, «Вокзал для двоих» – это неплохо, согласитесь, но вообще она могла бы больше. Она не играла Шекспира, Чехова – почему? Я её спросил: «Вы не хотели, что ли?» – «Нет. Никто не предлагал». Вы представляете, в 75 лет эта актриса говорит: «Никто не предлагал». Вот, Гурченко – хоть её хают многие, а я обожаю таких актрис. Волкова Ольга Владимировна. Это сборище всего! Это такой педагог, такая школа! Она знает всё. Она мне актёров-детей может за одну минуту настроить на работу.
– Вы сейчас говорите про «Папины дочки»?
– Да, например, про «Папины дочки». Ольга Владимировна говорит: «Дай мне пять минут». И приходят все уже в рабочем состоянии. Но, к сожалению, она никому не нужна. Никто её не позовёт руководить мастер-классом, набрать студентов. Потому что въедливая, потому что съест все мозги. Она не будет ходить на собрания и лизать заднее место ни ректорам, никому. Честно, сейчас мы находимся на грани, когда мы ещё пляшем перед ними, и надо вроде переходить в другое качество, становиться задолизами, но что-то нас, слава Богу, останавливает. Надо, чтобы люди занимались своим делом, своей профессией. Чтобы политики любили людей, а не изображали любовь.
– Телевизор смотрите, новости?
– Мы смотрим новости сейчас уже больше не из-за вот этой политики, когда они все выступают… Нам нужно знать, что ещё что-то разбилось и где произошли землетрясения, и не попали ли наши родственники в теракт. Это тоже политика. И это страшно. Я раньше новости не смотрел, а сейчас смотрю: не дай Бог что случится. Вы представляете, в каком стрессе сейчас живут люди!
– С начала года было сразу несколько крупных землетрясений в разных частях света, Европу постоянно подтапливает, летом практически вся европейская часть нашей страны задыхалась от жары. Вы для себя это как-то связываете, например, с предсказаниями на 2012 год? Какие у вас ощущения на этот счёт?
– Ощущения, что мы, конечно, дождались расплаты. Нам говорили, и мы ждали, но не знали, как это будет. Это очень мучительно, потому что не понимаешь, чего ждёшь. Если бы весь мир рванул один раз, резко – мы бы хоть и не мучились долго, но когда так…
– То есть вы думаете, что уже началось?
– Оно началось, но я думаю, что шанс спастись даётся. Потому что началось очагами. Надо взять в руки головы свои, мозги и понять, что сколько ты ни заработаешь – всё же оно провалится под землю.
– А почему же тогда чаще всего стихийные бедствия обрушиваются на беднейшие районы? Гаитянцы эти несчастные, китайцы…
– Как почему? Они же ничего не смогут поднять или сделать! Они бедные, им – за людоедство, там же оно родилось и до сих пор существует. Эти люди не поднимут мир. Россия, Америка, Европа – могут, поэтому нас пока так не проваливают.
– Вы очень давно уехали из Красноярска…
– Да, лет двадцать назад.
– Не успели к тому времени привыкнуть к этому городу. А где пустили корни?
– Нигде. Мне везде хорошо. Но с Красноярском тоже проблемы… Все очень любят этот город. Все постоянно спрашивают: «Как Красноярск? Уже не был там двадцать лет!» Я говорю: «А что тебя так интересует?» – «Хочется приехать». Здесь есть магия какая-то. Я пока не могу её расшифровать.