начало на 1 стр.

Тогда я воспринял всё как некое недоразумение, потому что для ребёнка это всё-таки необъяснимое явление. Картина чего-то неестественного, нереального.
– А не кажется ли вам, что вообще весь мир сейчас примерно такой же неестественный, как поразившая ваше воображение «пасторально-промышленная» картинка? Бесконечная погоня за деньгой, прежде всего – сиюсекундной…
– Не то что мне так «кажется», я по жизни в этом убедился. Что мир современный – нечто коварное, при этом – переменчивое что-то такое, скользкое, непостоянное, мимолётное, поэтому обращать на всё это пристальное внимание лучше не стоит.
– Но жить ведь только «здесь» доведётся. Или всё-таки есть где-то там, в космических далях, отведённое для каждого местечко?
– Нет, жить нам в данный момент уготовано исключительно в этом мире. И надо жить в нём так, чтобы не попасться в ловушки. Вот и всё.
– Разве это возможно? Ловушки кругом.
– Возможно. При этом мы просто обязаны нести определённые утраты. Мы попадаемся в капканы, в западни. Мы теряем что-то, кого-то. Но вы знаете, видимо, это не самое главное – что мы теряем. Наверное, всё-таки что-то основное остаётся, если мы барахтаемся.
– Вы реально бывали «на грани? Когда шаг в сторону – и могло бы всё оборваться, полететь в тартарары…
– Вспомнилась мне сейчас практика йогов. Я когда в школе учился, ещё в семидесятые, папа принёс кое-какие «тайные» листы. В семидесятые годы очень популярно было заниматься подпольной йогой. И перепечатывались, друг другу передавались какие-то потрёпанные бумажные раритеты. Можно было всё это либо переписывать, либо перепечатывать, потому что, не дай бог, эту «ересь» найдёт какой-нибудь партком у тебя в столе. И вот папа мне дал такое настоящее подпольное задание для членов йоговской тайной организации – рисунки перерисовывать. Я учился тогда в Красноярске в художественной школе имени Сурикова и, в общем, мне доверяли в этом смысле полностью. Так вот, это в принципе то же самое было для меня – риск на грани идеологической опасности.
– Сейчас вы уже отец троих детей?
– Четверых!
– Три дочери и сын?
– Да.
– С пелёнок кого-то из них воспитывали?
– Знаете, я каждый раз думаю: вот ребёнок вырос, более-менее подрос, и я всё уже знаю про воспитание детей. Но как только рождается новый ребёнок, я вдруг впадаю в растерянность и понимаю, что всё как-то совсем по-иному. Поэтому это такая вещь странная, очень странная. Я бы сказал, совершенству нет предела. И в нас, в людях, очень большие возможности, оказывается, заложены. Я всё совершенствуюсь, совершенствуюсь, но всё больше прихожу к выводу, что я по-прежнему на каком-то нижнем уровне развития нахожусь….
– Всё-таки, если отмотать назад вопрос про опасность, не хотите конкретнее ответить? Может, и не было реальных угроз в вашей жизни?
– Да нет, почему, опасности бывают, но мы же их воспринимаем субъективно – в зависимости от того, насколько мы к ним готовы. Можно и страшную опасность совершенно спокойно пережить, а можно какой-нибудь ерунды испугаться.
– Вы – выдержанный человек? Панике не подвержены? Со стороны именно так представляется.
– Нет, почему, я внутри всегда очень сильно переживаю. И чувствую воздействие всей бесовщины, когда это происходит, когда в человека вселяется Нечто – страшное и губительное.
– Смерть Цоя как вы восприняли? Когда известие о ней только-только поступило.
– Очень спокойно. Вы знаете, как-то это всё скоропалительно, скоропостижно произошло, что даже ощущения огорчения никакого не было. Просто облегчение какое-то настало оттого, что ещё один человек, не успев напакостить в этом мире, совершенно спокойно ушёл в мир, надеюсь, возвышенный.
– Вы думаете, он мог только «пакостить» в дальнейшем?
– А искушений же много. Ежедневно, ежесекундно… Конечно, всё зависит от того, насколько мы успеваем с этим разобраться.
– Не могли бы вы припомнить самые первые шаги тандема Бутусов-Кормильцев. С чего всё началось?
– Я работал с группой «Урфин Джюс», а Илья писал им стихи. У меня уже тогда были нереализованные песни, и, когда «Урфин Джюс» распался, мы с Ильёй стали сотрудничать. Это был наиталантливейший человек. Мы с ним познакомились только потому, что оба были одинаково несчастливы. Мы были близки по степени несчастья. Но несчастны были по-разному.
– Как художники, которые остро чувствуют несовершенство мира?
– Ну да, типа того. Вот если бы мы сейчас сидели тут вместе, то, может, нашли для этого какие-то внятные определения. Но теперь, без него, можно только строить предположения. Я могу про Илью рассказать много... Мы с ним не заказчик и исполнитель. Мы свой проект не рассматривали как коммерцию. В том смысле, что не ставили перед собой задачу настричь побольше купонов. Задача была другая: делать хорошие песни. Тем не менее получилось так, что группу «Помпилиус» каким-то образом раскрутили до такой степени, что она гремела по всем каналам и городам! Бери да стриги просто! «Нау» и «Ласковый май» – мы параллельно существовали, были на одном уровне. Я имею в виду по популярности, по деньгам.
– Вот, однако, в какую компанию вы попали – с «Ласковым маем»!
– Это было неизбежно. Но мы не кинулись стричь и чесать. Никто нас не упрекнёт в том, что мы кинулись гнать попсу для заработка! Просто Илья всегда находил такие слова, которые будоражили людей. Он был человеком очень пытливым, легко ориентировался в информации. Любил путешествовать. В последний раз, когда мы с ним встречались...
– Это когда было?
– Конец июля 2006 года. Тогда пошла такая мода – делать поэтические вечера. Илья был на таком вечере во Львове. Он рассказал, что ездил в Перу, ему понравилась творческая атмосфера этого маленького государства, которое, словно заноза, торчит в материке, по-пиратски врезается в него. И он предполагал такую возможность – переехать в Перу и сидеть писать там. До этого у него были похожие планы в отношении Европы – пожить там, поработать...
– Какие качества нужны человеку, чтобы добиваться успеха?
– Уверенность в себе, в своих возможностях и силе. Но без кичливости и непомерных амбиций.
– Часто ли вам приходилось ставить других на место?
– Я неконфликтный человек и стараюсь избегать неприятных мне людей. Потому что есть такие «паровозы», которым все слова, как слону дробина, и нужно потратить слишком много сил и энергии, чтобы добиться взаимопонимания.
– Вы с легкостью забросили диплом архитектора?
– Вовсе нет. Когда отец узнал о моем решении заняться музыкой, он впал в глубокое душевное расстройство. Отец считал, что это не мужское занятие – скакать по сцене. И оказался прав. Теперь я его всегда слушаю Но когда я пнём сидел в конторе с восьми утра до шести вечера, а потом, задрав штаны, мчался на репетицию в подвал, понять его, конечно, не мог.
– Что вас сегодня больше всего тревожит?
– Все проблемы мои – во мне. В моём состоянии духа и самочувствия. Когда я в порядке, всё разрешимо. Но, к сожалению, когда мне плохо, я не способен вовремя заткнуться, чтобы не стало плохо всем остальным. И в этом главная моя проблема. В такие моменты я ухожу на дно, чтобы меня никто не видел и не слышал. Уезжаю, закрываюсь ото всех и, как ядерный реактор, все болезненные ситуации в себе перерабатываю.
– Под музыку, с книжкой, с бутылкой водки?
– Без ничего! А к спиртному я вообще отношусь очень осторожно. Организм у меня такой впечатлительный, реагирует не только на шлаки, но и на того, с кем пьёшь! (Смеётся.) И я знаю, какие последствия меня ждут – депрессия или противоестественная эйфория. И то, и другое отвратно. Моя супруга говорит, что я от природы чужд всем чрезмерностям, поэтому в жизни мне с ними нужно бороться. Я стараюсь весь негатив воспринимать как театр абсурда. Жаль, не всегда получается.
– Как вы относитесь к выражениям типа «легенды рока», «монстры рока»?
– Монстр? (Усмехается.) Это же, говоря по-русски, чудовище! А легенда – просто романтический взгляд на того же монстра. Суть едина. Вот лохнесское чудовище – и монстр, и легенда в одном флаконе!
– Хороший артист несёт в своём творчестве какую-то идею. В этом он сродни проповеднику. Проповедники, как и артисты, собирают огромные аудитории. Могли бы вы стать проповедником?
– Может, и смог бы, но для того, чтобы стать хорошим проповедником, надо быть артистичной натурой. У меня это качество отсутствует.
– Как же в таком случае вы выступаете на стадионах?
– Для меня всякая публичная деятельность – тяжелейшее занятие, пытка, мучение. Выступая перед огромными массами людей, я всегда чудовищно нервничаю. Буквально мотает из стороны в сторону – приходится постоянно делать усилие над собой. В этом, кстати, тоже сходство профессии артиста с проповедником: проповедничество – занятие, требующее многих обязательств, занятие, где необходима колоссальная самодисциплина.
– А помните ли «квартирники» начала 80-х?
– Помню, что было такое явление – концерты-«квартирники» – и не более. В Екатеринбург – тогда Свердловск – приезжали Боря Гребенщиков, Витя Цой с Майком Науменко, Башлачёв… Я был лишь потребителем на подобных концертах, не участником. К тому моменту, когда «Наутилус» проник в сознание публики, это явление исчезло.
– Это правда, что название группы возникло в пику «Лед Зеппелин»?
– Скорее, по аналогии, по ассоциации – дескать, у вас летающий в облаках дирижабль, а у нас будет плавающая в морской глубине подводная лодка. Плюс ещё, как вы понимаете, Жюль Верн.
– Вас окружало множество персон, чьи имена не просто на слуху, они вписаны в историю русского рока, да, пожалуй, и просто в историю…
– Всегда с уважением относился – и отношусь – к Косте Кинчеву, хотя тогда, в 80-х, 90-х он о-очень крутой был! Не в том плане, что сейчас он стал менее крутым, а в том, что для меня Кинчев был человеком «number one»… «Кино», конечно, – хотя с Цоем я мало пересекался. С Шевчуком плотно общались. Чуть позже появился Боря Гребенщиков – эта фаланга тогда и выстроилась.
– Как вы относитесь к сегодняшним исканиям Бориса? Не кажется ли, что он бравирует своим увлечением восточными религиями, а ведь вера – дело интимное…
– Нет-нет, я с ним постоянно общаюсь и не могу этого подтвердить. Никакой бравады в его поведении нет. Он считает себя православным, но интересуется восточной культурой в целом, в том числе и религиями. Это не увлечение, он давно определился с этим делом.
– Вы – верующий человек?
– Во всяком случае, стремлюсь к этому, пытаюсь этому обучиться.
– Ваш моральный кодекс соответствует всем десяти заповедям?
– Конечно. Но со скидкой на специфику деятельности каждого человека. Скажем, есть люди, которым непозволительно проливать кровь, а есть – воины. В китайской философии, на мой взгляд, суть тех же заповедей понятнее сформулирована. И в целом формула выглядит так: сильный уступает слабому всегда, сильный сильному – это тоже без проблем. Конфликты возникают, когда встречаются двое слабых. Считающие себя сильными должны об этом помнить.
– Могли бы поменять профессию?
– В принципе, почему нет? Постоянно готов к тому, что моя жизнь в любой момент может круто измениться. Будь выбор – с удовольствием занялся бы графикой, мультипликацией. Я этим занимаюсь и сейчас, но не для заработка – для удовольствия. Всё перечисленное присутствует в моей жизни как хобби. Получаю удовлетворение от того, что я это делаю. Для чего демонстрировать свою внутреннюю жизнь другим – я плохо понимаю. Конечно, есть люди, которым это необходимо, они заряжаются от этого, но тогда уже должен быть определённый уровень. Если человек полагает, что публичность его творчества способна кого-то обогатить. Или опустошить.
– Песня «Прогулки по воде» как-то связана с вашими размышлениями?
– Нет, это было написано совершенно бессознательно. Я не воспринимал эту историю как библейскую притчу. Интересно получилось, апостол Андрей Первозванный – единственный из учеников Христа, который погиб так же, как Учитель. Когда я писал песню, то этого не знал. А вообще такие вещи – я имею в виду тематику – нужно делать на осознанном уровне, иначе получается попса и кощунство. Я понял это значительно позже.
– Что такое «кризис среднего возраста»?
– У мужчины, в первую очередь, это период разочарований – при условии, что он когда-нибудь вообще очаровывался. Трезвое понимание того, что ты можешь сделать – и того, что ты на самом деле делаешь. Кризис – в вечном несовпадении этих двух категорий.
– А хотелось бы иметь духовника – человека, которому можно исповедаться?
– Да, и он у меня есть. Духовник – это человек, который должен уметь утешить, исцелить, воскресить угасающую надежду. Это моя жена.
– То есть дом для вас – это…
– Амулет, оберег.
– Объясните своими словами ахматовское «когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда».
– Применительно к музыке – можно наколоть ногу, и это станет толчком для создания чудесной мелодии. В голове перманентно происходит то, что называется творческим процессом… Наверное, и с поэзией то же самое. Из того, что выражается звуками – поэзия наиболее близка к музыке.
– Не бывает такого, что слушаешь чью-то музыку – и цепляет, хочется писать свою?
– Бывает так, а бывает наоборот: слушаешь – и руки опускаются. Думаешь – Боже, как здорово сделано, зачем тебе после такого дергаться?
– А как вообще возникает музыка? Как она забирается вами из эфира?
– Необходимо просто сосредоточиться – нужна психологическая практика. А с технологической точки зрения – услышанное надо вовремя подхватить, конвертировать. Либо тупо делать арифметически – этот приём, кстати, нынче широко распространён в шоу-бизнесе. Берётся лекало, выкройка – и, пожалуйста, только подгоняй размеры…
– «Интеллигент» для вас – комплимент или бранное слово?
– Безусловно, комплимент. Интеллигентность – одно из наиболее достойных качеств человека, своего рода кодекс чести, моральных обязательств, внутренних законов, которые не напишет никакое государство, никакая юриспруденция. Заповеди – из этого ряда. Интеллигент во славе это, наверное, исключение из правил. Когда человек попадает в этот водоворот, это тоже своего рода испытание, подтверждающее высоту нравственной планки. Несмотря на то, что я не знаком близко, полагаю, что, безусловно, к подобным личностям принадлежат Алиса Бруновна Фрейндлих и Олег Валерианович Басилашвили. Им довелось пройти огонь, воду и медные трубы, и при этом они сумели остаться честными и чистыми в нравственном отношении людьми – в первую очередь, по отношению к самим себе. От них исходит аура порядочности. Вот то слово, которое определяет интеллигентность человека – «порядочность». Духовный аристократизм – и порядочность, нравственная чистоплотность.
– Вы считаете себя сентиментальным?
– Да. Обычно это выражается в повышенной эмоциональности. Взять элементарный просмотр кинофильма. Из всех так называемых «искусств» мне, как человеку, определившемуся в своей ретроградной лени, ближе всех киноискусство – потому что ну ничего делать не надо! Кино – самая заразная вещь, которая была придумана за последнее время. Сидишь, ничего не делаешь, а вокруг тебя что-то происходит, в тебя что-то закладывают. Бывает зачастую, чувствую, как влажнеют глаза…
– Классика российского рока – она существует?
– Конечно! Хотя у меня отношение к классике тоже ретроградное – как выражаются мои молодые коллеги… Я считаю классикой вещи, которые проверены достаточно длительным периодом времени. Это понятие является вне твоего хотения – состоявшееся, отложившееся и устоявшееся. Так же, как гроза, гром, ветер. Всё-таки это метафорическое определение.
– И кого бы вы отнесли к классикам нашего рока?
– Опять же, это Борис Гребенщиков. «Кино». Александр Башлачёв… Правда, Башлачёв стоит несколько особняком. Я его отношу к плеяде высококачественных, добротных бардов, у него большой перевес – в хорошем смысле слова – в сторону поэзии. Майк Науменко для меня представитель того, что принято называть «рок-н-ролл». На эмоциональном, чувственном уровне я его не воспринял. Сергей Курёхин… Тоже такая история, как и с Башлачёвым. Как личность он был совершенно отдельным. Очень талантливый композитор плюс незаурядный исполнитель – и человек, обладающий масштабной неповторимой эстетикой, атмосферой. Уникальный! Был абсолютно адекватен тому, что он делал. Сергею не приходилось себя трансформировать – он был целостным человеком, не преображался для того, чтобы делать музыку, в нём гармонично сочетались творчество и личность. К Курёхину, как никому из тех, с кем я был знаком, подходило определение «гений».
– Слова многих песен времён «Наутилуса» стали меткой, тавром времени. Каково вам сейчас это ощущать?
– Разумеется, приятно – как моментальные фотографии времён юности. На эмоциональном уровне всё было предельно откровенно, это я вам совершенно точно и искренне говорю.
– «Ален Делон», «Скованные одной цепью», «Гуд бай, Америка» слушают по сей день. Когда песня звучит десятки лет – это уже артефакт, как «Синенький скромный платочек».
– У меня два состояния – как и два периода в моей жизни – я либо ощущаю себя полной бездарностью, либо считаю, что более-менее состоялся в профессии. Это нормальное состояние, характерное для творческой личности. Творчеству противопоказана душевная успокоенность, стабильность. Это тот самый случай, когда вместо стабильности наступает стабилизец, душа остывает.
– «Наутилус» и «Кино» в конце восьмидесятых, наверное, даже прямыми конкурентами были?
– Нет, что вы! Мы тогда вообще об этом даже не думали. Мы друг друга любили и счастливы были, что есть такие, как мы, потому что это редкость была большая. В основном народ был занят совершенно другим. Интересы совершенно другие господствовали. Поэтому мы как ненормальные, как изгои общества, когда друг друга видели, радовались по-детски. Мы радовались уже хотя бы потому, что можем пообщаться на ином уровне.
– Туда же, в круг избранных, посвящённых, входила и «Алиса» с Кинчевым?
– Конечно, да.
– То, что в популярном фильме «Брат» звучат ваши песни – как иллюстрация незаурядной судьбы молодого парня Данилы Багрова, влюблённого в ваше с «Нау» творчество… Вам это как-то приятно было? Или уже настолько пережили к тому времени и звёздность свою, и безумства толпы, что особо ничего и не ощущали?
– Да, мне было приятно. Тем более, накануне я как мог отговаривал режиссёра Алексея Балабанова от столь обширного включения этих песен в канву фильма. Мы давно были знакомы, и я говорил ему, что опасаюсь, чтобы это не выглядело так назойливо и навязчиво, своеобразное культивирование такое. Но надо отдать должное, он от меня ничего не требовал, кроме разрешения использовать те вещи, которые ему нужны были. И у него всё было просчитано правильно со сценарием. Когда он писал сценарий, у него вся закадровая музыка была расписана. Она у него ассоциировалась с определёнными сценами. Поэтому я там, в общем, как сторонний участник на всё это смотрел. И меня порадовало то, что фильм получился качественный. По крайней мере, на тот момент развития нашего отечественного кинематографа – и по картинке, и по многим моментам. Я как человек, страдающий иногда эстетством, знаете, как архитектор бывший, как человек, учившийся в художественной школе, иногда достаточно привередлив. Для меня очень большое значение имеют – композиция, светотень, насыщенность кадра, эстетические ощущения какие-то… Мне понравилось, как было всё снято, как использована широкоформатная картина в показе набережных. На мой взгляд, это шедевр Астахова, оператора.
– А сам Сергей Бодров? Тоже ведь уникум.
– Тут я ничего не могу добавить. У меня немного людей в жизни осталось, к которым я с большим уважением относился и которых я увидел исключительно с хорошей стороны. Цоя мы упомянули. Серёжа Бодров тоже один из таких. Я встречался с ним всего несколько раз в жизни. И всё время мы как-то, знаете, не утомляли друг друга. Всё происходило в такой атмосфере немногословия, в такой тёплой, дружеской приятной обстановке, которая в принципе устраивала нас обоих. У нас не было долголетней дружбы. Мы случайно встретились и случайно обнаружили какие-то общие интересы на почве истории архитектуры, потому что он диссертацию тогда писал. Но это всё такие условности... На самом деле есть люди, близкие тебе по духу. Им не нужно много вопросов задавать, чтобы узнать, что они из себя представляют.
– На посошок – небольшая абстракция. Как думаете, политическое будущее в России настанет светлое, полутёмное или вообще «неопределённо-личное»?
– В России вообще всё светлое. Только его очерняют, это светлое.
– В том числе и сами россияне...
– В основном они и очерняют, как ни странно. За тот горшок, на котором ты сидишь, отвечаешь исключительно ты. За содержание тоже ты отвечаешь.
– Вы сами из Свердловска, где было сильно влияние Ельцина. Ваше отношение к нему сформировалось?
– Вообще я ко всем нашим политикам и государственным деятелям отношусь спокойно – до тех пор, пока не происходит проявлений агрессивности. Всё, что нас погубило в определённый момент, это агрессивность. И пока не будет у страны нормального душевного равновесия, всё остальное таким же и останется.
– КПРФ, «ЕдРо», «Наши», «Эсэры»… Вам это интересно?
– Я даже не знаю, что это такое.