начало на 1 стр.

– Очень много. Но среди молодых – нет. Мне очень нравится Сережа Безруков. Я очень влюбчивый человек в творческом плане, поэтому много любимых актеров.
– Эти увлечения довольно быстро проходят?
– Нет, это надолго. Долго перечислять: Этьен Декру, Джим Керри, Энди Кауфман. Это просто великие люди. Сейчас, например, выстрелил внук Чарли Чаплина. Клёвый! Марсель Марсо… В России, конечно, Леонид Енгибаров – просто улёт. Никулин... Конечно всё, что связано с эпохой Рязанова и Гайдая. Весь творческий состав: актеры, режиссеры, гримеры, каскадеры – гениальные люди.
– Как называется жанр, в котором ты сейчас работаешь? Пантомима?
– Сейчас нет чистого жанра даже, наверное, во всем мире. Есть, но народ на такие выступления, как правило, ломится. На мой взгляд, чистый жанр: пантомима, клоунада, гротеск, буффонада, драматическое искусство, кино – не интересен. Мне интереснее микст, синтез.
– У тебя, в какой-то мере музыкальное образование. Ты используешь вокальные навыки в своих выступлениях?
– Нет. Медведь в этом плане, как говорится, переспал со мной. Ни в одну ноту не попадаю. Потому и танцую.
– Кто лучшие актеры – мужчины или женщины?
– Это вообще не женская профессия. Женщинам не следует идти в актерство. Это чисто мужская работа.
– Но исключения, как во всяком деле, есть?
– Конечно, всё, что связано с эстрадой. Есть прекрасные певицы – это тоже артисты. А я говорю именно про нашу работу. Например, в моем визуальном жанре женщинам очень сложно. Я отношусь к этому как к реальной работе. Она не состоит из аплодисментов или признания. Это всё – сливочки. Наша работа – это огромный айсберг под водой.
– Ты от этого устаешь?
– Нет. Я могу этим заниматься круглосуточно, без перерывов на обед. То есть это по-настоящему мне нравится. Если дело очень трудное, но тебе по-настоящему нравится, оно перестает быть обременительным.
– Ты всегда знал, чем будешь заниматься, и в какой-то момент понял, что этим еще и деньги можно зарабатывать. И жизнь твоя стала счастливой?
– Ну, как счастливой? (Смеется.) В Канаде мы зарабатывали очень большие деньги. Счастливее я не стал. Мне нравится то, чем я сейчас занимаюсь – мой театр «Мимо».
– В каком цирке ты выступал в Канаде?
– «Цирк Ниагара», он уровня знаменитого «Цирка дю Солей».
– Сколько лет провел в Канаде?
– Два года. В основном мы базировались на «Ниагара Холлс» и в Торонто.
– А как попал туда?
– Я тогда жил в Новосибирске, у нас были спектакли, уличные перформансы. Когда мы начали работать, сделали свой сайт. Позвонил Маирбек Кантемиров, пригласил. Тогда было самое счастливое время. Никто не парился, как на этом зарабатывать деньги. Никто пока еще не понимал, во что всё это вырастет. Мы просто что-то делали. Don’t thinking, just to do it. Очень много заквасок, которыми я пользуюсь и сейчас, появилось именно тогда. Например, танго с трактором, которое я буду показывать здесь – это было моим самым первым выступлением. Мне было девятнадцать или двадцать лет. Это были простые, счастливые, беззаботные времена, мы были еще студентами, учились, могли импровизировать, экспериментировать. Сейчас тоже можем, но по-другому.
– Как воспринимаешь театр в привычном понимании: сцену, зрительный зал?
– Классический театр мы называем коробкой. Для нас это именно коробка: стена, стена, стена и еще стена. Тебе остается направлять энергетику только вперед. И зритель, если он заплатил за билет, автоматически тебе сдался. Его не надо как на улице тащить к себе. Он пришел именно на тебя, он уже готов. Поэтому у нас в «Мимо» такая политика: на улице мы никогда денег не берем. Всегда работаем бесплатно, если это наш проект.
На фестивалях уже другая система. А цены на билеты на наши спектакли в коробке у нас высокие. Такая же ценовая политика и у Славы Полунина.
– То есть, в коробках вы тоже выступаете?
– В коробках у меня есть несколько спектаклей. Сейчас мы выпустили «Между строк» со стриптизершей Марго. Улётный спектакль!
– Сейчас известность и признание накладывают на тебя какие-то обязательства? Задумываешься ли о том, что понравится зрителю, а что нет, или по-прежнему ориентируешься только на свой вкус?
– Я ответственно отношусь к работе и, конечно, больше полагаюсь не на зрителей. Зритель всё равно в основной своей массе не заметит косячков. А я их чувствую и понимаю. Это называется «работать по гамбургскому счету» – поднимать планку и достигать ее. Сейчас я ответственен прежде всего перед самим собой. То есть, я знаю, что если мой уровень не растёт, значит, мне надо уходить из этой профессии. Я не болты кручу, это не механическая работа, здесь надо постоянно развиваться.
– А в чем это развитие? У тебя отличная пластика, ты уже продемонстрировал это всем гостям Канского фестиваля…
– Видишь ли – «отличная пластика»… А я видел ребят с по-настоящему отличной пластикой. Всё познается в сравнении.
– Ну, это уже узкие жанры – акробатика, например.
– Это очень сложно. В моей работе важна растяжка, баланс, прыгучесть, выносливость, методы психического воздействия на зрителя.
– Где ты учился всему этому?
– Я брал мастер-классы. Читал. На самом деле, в основу наших выступлений положена система психологического жеста Михаила Чехова. Был такой дядька.
– По этой системе работает сейчас весь мир.
– Ну, не весь мир. Вот, Россия отстает, например на десять лет от всех.
– Какое твое главное стремление как создателя собственного театра?
– Найти возможность свободно работать. Здесь на нас давят. Во-первых, как я уже сказал, Россия в плане искусства лет на десять отстает от Европы и Америки. Это точно. Во-вторых, не знаю, где в России можно зарабатывать такие деньги, какие я получал, работая в Канаде. Начинаешь снимать кино – и понеслось! Выделяет тебе спонсор миллион долларов, директор – стырит, кастинг-директор – стырит…
– А в Европе нет такого?
– Там тоже есть, но там всё сделано по-человечески. Там – для человека, а у нас – против. Сколько раз меня забирали в милицию за несанкционированные акции! Вот как мне объяснить русскому милиционеру, что это искусство, что это круто!
– А за границей не забирают?
– Нет! Ты что! Ты пробиваешь разрешение и выступаешь, где хочешь. Попробуй у нас пробить разрешение. Чтобы бесплатно выступать на улице, я должен прийти к какому-то чиновнику и дать ему на лапу. Абсурд! Я должен платить, чтобы радовать зрителей на улице. Вот что это такое?!
– Для тебя важно, в каких архитектурных условиях выступать?
– Да-да-да! Если есть хорошие декорации, меня всегда это радует.
– Ты ходишь по городу и выбираешь площадку?
– Я смотрю – куда меня кидает энергетика, там и выступаю. Иногда бывает, что место никакое, но оно вдруг оживает за счет нас. Здесь надо поработать художником, конечно. Иногда бывают такие экстремальные ситуации, что мы даже не думаем, что делаем. Это, кстати, самое лучшее – не думать, что делаешь.
– Какой-то допинг принимаешь перед выступлениями? Алкоголь, например?
– Нет. Алкоголь – нет. Мне кажется, это чушь. Среди русских актеров много пьющих, в Европе – я бы не сказал. Я могу выпить в жизни, но на работе – никогда. Просто это табу лично для меня. Когда актер выступает с изменённым сознанием, что он может донести до зрителя? Это как хирург, который режет сердце. Михаил Чехов сказал, что актер – это хирург души. Ну, как может бухой хирург нормально провести операцию?
– На вопрос про твои творческие стремления для театра ты не ответил…
– Мне просто хочется, чтобы когда-нибудь, где-нибудь ко мне подошли и сказали: «О, молодец какой! На тебе – помещение, репетируй». Мне не нужна помощь, когда носят на руках, просто не надо мешать. Пробить помещение, набрать людей. Сейчас театр «Мимо» – это театр на колесах. Такое шапито. Видишь, мы выступаем параллельно: я – в Канске, ребята – в Петербурге. Я выступаю в Москве, они выезжают куда-нибудь в Берлин.
– У вас нет базы?
– Нет. База вот здесь. (Показывает на голову.) Сейчас пока обходимся, видишь, у нас театр какой: костюмы – стринги и краска.
– Но репетировать-то надо. У вас есть репетиции?
– Есть. На время репетиций мы базируемся в каких-нибудь школах.
– Отрабатываете акробатические приемы?
– Проводим тренинги, разминаемся, импровизируем, кидаем свое тело.
– Сколько человек работает в «Мимо» постоянно?
– В общей сложности, в разное время со мной играли человек 200 актеров и профессиональных танцоров. Они не выдерживали работу на улице так, как это требуется. Сейчас нас двое. Со мной очень сложно работать. Я отношусь к своем делу очень требовательно. Русский актер талантлив и ленив, поэтому я всё время бьюсь: давайте, давайте. Постоянно такое ощущение, будто тебе только надо. Ребята не выдерживают такого графика, обижаются. Мне проще работать со спортсменами. Акробаты, каратисты, танцоры…
– Они целеустремленнее?
– Они вопросов не задают. Я говорю: здесь измажься и головой долбись в стенку. Просто надо. Драматический актер начинает задавать вопросы: а какая сверхзадача вашего спектакля?
– А энергетики, эмоций для спектакля у спортсменов хватает?
– Для этого проводятся тренинги по раскрепощению, открытию эмоций, психологическому жесту.
– То есть, ты берешь людей, работаешь с ними, и вы готовы выступать.
– Да, обычно мы заряжаем на лето.
– Реквизит с собой возишь?
– Вся моя жизнь умещается в двух чемоданах. От трусов-носков до сценических костюмов.
– Костюмы покупаешь готовые или заказываешь?
– Всё шьется на заказ на свои деньги. А для жизни я могу что-нибудь надыбать в секонд-хэнде или просто с кем-нибудь поменяться.
– Для шоу сам придумываешь костюмы?
– В нашем театре единственное, что придумываем не мы – это музыка. В остальном я не доверяю никому: ни режиссерам, ни художникам, ни хореографам. Это всё – мы с Ефимом Петруниным. Я основал театр в 2005 году, а Ефим работает два года. Он тоже из Новосибирска. А теперь оба постоянно живем в Питере.
– С какими актерами дружишь?
– С Лизой Боярской, с Костей Хабенским.
– С интернетом какие у тебя отношения?
– На «ты».
– Сколько можешь прожить без сети?
– Вот уже живу три дня, мучаюсь.
– Бытовые какие-то радости тебе близки: купить машину, например, есть желание?
– Даша Румянцева, тоже актриса, очень хороший мой друг, сказала: «Ты купишь машину, квартиру и повесишься в этой квартире».
– Ваш театр – официальная организация?
– Нет. Кстати, не так давно я взял себе продюсера в Москве, а он оказался не профессиональным, и со мной начала судиться компания Sony Ericsson. Но судиться-то не с кем.
– С тобой как с частным лицом судиться нельзя?
– Нет. Вот такой я жук! (Смеется.)
– Легализоваться не собираетесь?
– Собираемся-собираемся. Просто сейчас надо разобраться с первостепенными задачами.
– По человеческим меркам на какой возраст тянет сейчас «Мимо»? Явно уже не ребенок.
– Нет, не ребенок. Ты знаешь, такой, немножко несознательный мальчишка лет тринадцати. Уже что-то делает, но пока совсем не петрит, что делает.
– Вчера после представления по дороге в гостиницу ты выглядел очень счастливым. Ты счастлив?
– Счастлив ли я? Вот такой вопрос? Очень счастлив! Знаешь, что для меня счастье? Есть два названия этому состоянию: аллегрия и эвея. Аллегрия – это громкий праздник, а эвея – праздник после работы. Вот для меня он самый важный. Я не люблю праздники на пустом месте: пойти потусить. Я счастлив, когда уставший, исцарапанный, порванный после выступления. Народу понравилось – всё супер. Вот, после этого сесть в автобус с бутылочкой пива – это для меня праздник и счастье.
– Тебе только 25 лет, ты в ночные клубы не ходишь?
– Раньше я был страстным клабером, но не употреблял наркотики. Транс, драм-н-бэйс – это моя тема была. Если хочешь найти меня в субботу и в воскресенье – ищи в клубе. Найдешь – сто процентов. Это было как раз с шестнадцати до девятнадцати лет. Мне кажется, это нормальный возраст, когда надо поклубиться. Нам просто нравилось танцевать. А сейчас я не скажу, что взрослый, просто не вижу смысла идти в клуб. Ну, что там делать? Мне скучно. В Москве, знаешь, сколько всего этого? Тем более, если мне после шоу кто-нибудь скажет: пойдем в клуб потанцуем – это будет глупо звучать.
– Ты очень много отдаешь зрителям, то, что получаешь взамен, компенсирует энергетические потери?
– Я заряжаю запас жизненной энергии, мощно и честно его полностью отдаю зрителям, а в ответ получаю чуть-чуть больше. И чем больше ты опустошишь этот запас, тем больше снова наберется. Соответственно, сейчас у меня, учитывая пятилетний опыт работы в этом театре и двадцатидвухлетний опыт выступлений, достаточно большая колба. Мне кажется, в искусстве, как и в жизни, быть чуть-чуть беременным не получится.
– К старости ты наверняка будешь переполнен энергией. На что ее будешь расходовать?
– Я с легкостью могу представить себя в старости. Есть такой клоун, в Торонто живет, Николай Терентьев. Мне кажется, я буду походить на него. Он живет в своей квартире в небоскребе, у него есть подзорная труба. Он сидит на крыше, играет в шахматы с индусом. Он очень смешной. Всю жизнь занимался клоунадой и до сих пор работает в «Цирке дю Солей». Между прочим, он создатель «Лицедеев». Придумал множество ставших уже легендарными номеров.
– Вы знакомы со Славой Полуниным?
– Я работал в его Snow show. Выступал у него в «Конгрессе дураков» с Крисом Лайнером, английским комиком, он сказал: «Ты откуда такой взялся, молодой, дерзкий, талантливый?» Я говорю: «Вот, живем, творим»… Он говорит: «Давай, у меня завтра шоу»…
– Это же огромное признание!
– Еще бы, конечно! Я много для этого сделал: устроился переводчиком, помогал Крису Лайнеру, а потом под шумок сказал, что я тоже клоун, меня взяли в шоу. Я играл зеленого клоуна в шапочке.
– Ты часто в своих представлениях умираешь…
– Мне очень нравится максимальное проявление эмоций, такие экстремумы: смерть, страсть, любовь, предательство. Вот именно очень мощные заряды. Когда человек на сцене умирает, зритель всегда задумывается. Вчера я даже религиозную тему затронул в выступлении. Это была импровизация, я подумал, что очень клёво будет со спины смотреться крест. Продолжая разговор о коробке в классическом театре, нам выступать на улице комфортнее, потому что мы работаем между небом и землей. Я понимаю, что зрители – кругом. Мы работаем всем телом, кругово. Даже не цирково, а кругово, в сфере. Зрители могут располагаться на самых разных уровнях. Мы испробовали уже множество самых разных площадок: от квартирников до стадионников. И всё время ты должен понимать, как ты играешь. В кино, конечно, так лучше не играть: снимают твои глаза – сиди, смотри, говори… А здесь другой вариант: чем дальше от тебя зрители, тем жирнее мазки ты используешь. На улице другая энергетика, зрителей надо брать за горло, иначе они тебя уничтожат. Если бы я вышел, забрался на табуретку и начал читать Есенина, меня просто освистали бы, тем более в Канске. Сказали бы: «Что за фигня?!» И, конечно, в этом плане, мне больше всего нравится работать именно на воздухе. Здесь ты в какой-то мере на вшивость проверяешься. Зритель тебе ничего не должен. Деньги за это он не платил.
– В любой момент может уйти…
– Я называю это «проголосовать ногами». Он взял и ушел – проголосовал ногами.
– Какие ощущения, когда видишь, как зрители уходят?
– Ты думаешь, я вижу? Стоят пятьсот человек, двое ушли… Актерская игра никогда не пересилит эффект скрипучей двери: как бы гениально актер ни играл, всегда зритель отвернется, а потом продолжит смотреть на тебя. И второе – мочевой пузырь. Это не пересилить. Каким бы ты Янковским ни был.
– Поделись ближайшими творческими планами.
– Ну, это уже совсем классика: хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах. Я строю планы, но у меня пока еще ни разу они не реализовывались. Есть намерения – даже не цели – намерения по энергетике – то же самое для выполнения какой-то задачи. Но если у тебя что-то при этом не получается, ты скидываешь всё с себя – это было всего лишь намерение. А если не выполнена цель – ты начинаешь переживать. Сегодня я намереваюсь станцевать возле драматического театра в городе Канске. Вот такое у меня намерение. Я представлю испанско-русскую историю. Розы, шрамы – «Мертвая музыка».
– Как ты попал на Канский видеофестиваль?
– Я выставил свое кино на фестивале «Синий Фантом» в Москве. Познакомился с Андрюшей Сильвестровым, сразу как-то мы зашли на одну волну. Когда встретились, он сказал: «О чем можно разговаривать с клоуном?» Мы сразу начали шутить, затем меня пригласили на международный московский фестиваль, я тоже там выставлял фильм. И потом он говорит: «Слушай, есть такой город – Канск. Мы там делаем международный Канский фестиваль». Я переспросил: «Что?» Андрей ответил: «Ты поймешь, это круто!»
– Ты считал это авантюрой?
– Да нет! Когда смотришь в глаза Нади, Паши и Андрея (Организаторы фестиваля Надежда Бакурадзе, Павел Лабазов и Андрей Сильвестров. – Прим. авт.), готов с ними не только в Канск, но и куда угодно поехать. Я согласился и абсолютно не сожалею об этом.
– У тебя есть возможность пригласить зрителей на твои шоу. Фестиваль ведь в самом разгаре.
– Уважаемые читатели «Конкурента», приезжайте в город Канск. Здесь очень круто. Такого вы не увидите ни в Питере, ни в Москве. Публика намного чище и добрее, не избалована. Я обещаю, как всегда, открывать ваши сердца и шокировать!