начало на 1 стр.

То есть стояли миксеры, туда запихивались тапочки – и они, эти тапочки, отжимались. И всем давался этот тапочный сок, от использованных тапочек. Стояли две корзины, на них было написано «Использованные тапочки» и «Свежие тапочки». Исключительно из свежих тапочек делался этот волшебный напиток. А на барной стойке было так и написано: «Тапочный сок»…
И был там другой аттракцион: счастливая Ксения Собчак в такой огромной юбке, из-под юбки торчат ноги, а у неё из бедра торчит огромный такой рычаг… Аттракцион назывался «Обуй Ксюшу». То есть ты опускаешь рычаг вниз - и ноги опускаются, а там внизу туфли какие-то примонтированы. И ноги прямо так рраз! –  и опускаются в эти туфли. С одной стороны, играет словесная форма «обуй Ксюшу», типа «разведи Ксюшу», а с другой стороны, в совершенно буквальном смысле вы посредством механического движения можете ноги Ксении Собчак опустить во внизу стоящие босоножки!
А ещё было там огромное граффити на тему того, как Ксения с мамой обсуждают: какова обувь, удобна, не удобна, какая модная, какая не модная. Центральным предметом этой выставки была, конечно же, сороконожка, это такой огромный розовый пуп с торсом! Гусеница с торсом Ксении Собчак, с огромной грудью, её голова, спинка, две руки подбоченясь... И у неё гусеничное тело и сорок ног, каждая нога обута в разную обувь и в разных чулках. Это был очень красивый объект. Потом мы сделали картотеку на 500 пар обуви…
– Куда это всё потом делось?
– Всё находится на складе «Серебряного дождя». Они вели переговоры по поводу российского тура, но, по-моему, захотели очень много денег за это, и ни одно из провинциальных мест особо не откликнулось.
А зря. Там был совершенно замечательный один такой аттракцион – пень от мясника,  а в нём топор. И можно было себе на память отрубить кусок от сапога Ксении Собчак. Говорилось всем, что это на счастье: «Вот отрубите кусок от Ксениного сапога – через неделю вы себе обновку возьмёте, ваш бойфренд точно вам подарит. Положите себе в кошелёк кусок собчажного  сапога – и вот, девушка, у вас точно через неделю будет новая пара сапог!» (Смеётся.) И всё работало! Так мы развлекались. У нас ещё был, знаете, гениальный совершенно другой объект, диско-шуз такой, это сверкающие со стразами от Сваровски все башмаки Ксениной коллекции. Они были сделаны в виде диско-шара, он вращался и сверкал, в нём были лазеры…
– Стоп, стоп! Смена декораций.  Из фантасмагорий вашей нереальной реальности предлагаю на минуточку перенестись в заполярное детство.
– Родился я в городе Норильске и учился там в школе. Конечно же, меня, как и всех норильских детей, металлургический комбинат на лето отправлял в пионерские лагеря в Красноярск. И Красноярск был для нас неким курортом. По-моему, Березановка, что ли, такое место, где находилось 11 пионерских лагерей норильского металлургического комбината. Мы четыре дня поднимались по Енисею на теплоходе. На три месяца нас оставляли в этих лагерях, и в конце августа три дня мы обратно спускались до Дудинки. Потом нас выгружали на электрички и доставляли Норильск.
После того, как меня не было в Норильске 20 лет, в прошлом году по приглашению фонда Михаила Прохорова мы ездили с перформансом «Пузыри надежды» на «Таймырский кактус». Это фестиваль, который курирует Ирина Дмитриевна Прохорова. Был конец мая, было минус 15, уже начался полярный день, солнце не заходило за линию горизонта, и так как там существует надеждинский комбинат, то мы решили показать «Пузыри надежды». И весь сезон, вплоть до сегодняшнего дня наш супер-пупер хит – это перформанс «Пузыри надежды».
– Думаю, среди армады поклонников «Конкурента» найдётся-таки читатель, не вполне просвещённый относительно формы и содержания понятия «перформанс».
– Перформанс – промежуточное состояние между театром и инсталляцией. В перформансе большую часть спектакля занимает импровизация. Художник создаёт атмосферу, запускает туда актёров либо движущиеся элементы – и эти элементы, в зависимости от того, как они реагируют на созданную художником атмосферу, начинают импровизировать.
Перформанс-арт рассчитан больше всего на зрителя, который любит визуальное искусство: скульптуры, инсталляции, картины, объекты, костюмы и движение. Потому что когда ты работаешь с таким зрителем, ты начинаешь от него получать энергию любопытства – как же твои изменения будут протекать дальше? И это даёт мощный заряд людям, которые находятся внутри перформанса и которые его разворачивают. Существуют перформансы, которые изначально рассчитаны на то, чтобы зритель был максимально задействован. К примеру, мы делали перформанс, который назывался «Гоголь-моголь, или приключения невидимых червячков в России», там мы сыпали 4 тонны мусора и 6 тысяч яиц. И был момент, когда зрители и 70 актёров на сцене начали перебрасываться яйцами. Инициатором этого фрагмента перформанса была группа «На-на» и Бари Каримович Алибасов. Группа «На-на» выходила с теннисными ракетками, на которых было написано «На» – как бы сокращённое понятие слов «бросать, давать».  И они ракетками «На» бросали яйца в зрителей. Зрители ловили эти  яйца и бросали обратно в группу «На-на». А Бари Каримович выходил, у него была огромная корзина с горохом, он всем буквально засыпал этим горохом глаза. Зрители изначально были предупреждены, что должны прийти в полиэтиленовых защитных плащах, одеться очень плохо, потому что в ходе перформанса может быть уничтожена вся их одежда. И это происходило. В том проекте зритель был задействован максимально.
– Над нашей промышленно озабоченной Сибирью подобные протуберанцы счастья ещё не воссияли?
 – Я, к сожалению, очень далеко нахожусь от той культурной жизни, которая происходит внутри Красноярска. Последний раз мне было 10 лет, когда я присутствовал в этом городе. Помню музей Сурикова, который посещал тогда, и образцы деревянного зодчества, находившиеся в центральной части города. Не знаю, сохранились ли они, но лет 20 назад ещё были. Вряд ли они остались, это я могу предположить, судя  по тем изменениям, которые в Москве происходят…
– А вообще откуда есть-пошла мода на все эти валтасаровы пиры,  вальпургиевы ночи и прочие игрища в рубищах?
– Моя практика уж точно не начиналась с вальпургиевых ночей. С Вальпургиевой ночью я встречался только один раз, это был фестиваль «Гёте-Пушкина» в Москве в 1998 году. Он как раз проходил в Вальпургиеву ночь. Тогда я делал перформанс, который назывался «Серия защитных скафандров для путешествий с Мефистофелем», по «Фаусту» Гёте. Его структура основывалась на том, что в слове «Фауст» – 5 букв, а с немецкого «фауст» переводится как «кулак», то есть это пять пальцев. В перформансе было пять блоков, они были посвящены анатомии, архитектуре, форме и фазообразующим визуальным методикам.
Если же говорить, откуда моя практика пошла, то помимо общеобразовательной школы я 8 лет учился в школе художественной. Потом поступил в институт искусств, теперь это Краснодарский университет искусств. Четыре года изучал театральную режиссуру – и в результате стал заниматься вот этим пограничным искусством, которое находится между визуальным и театральным. В чисто театральной структуре работать я не смог. Было отторжение. Я не мог сидеть в театре как актёр и ждать, когда мне режиссёр даст роль. А театральные постановки, которые делал сам, не воспринимались театральным коллективом. В итоге я покинул эту систему.
Моё двойное образование создало-таки прецедент, чтобы моя страсть была направлена сначала в хеппининги. Это такие акции вокруг изобразительных выставок, которые мы устраивали в Сочи, я после института попал туда по распределению. А когда в 1989 году я приехал в Москву, мы как раз через хеппининги пришли к форме полноценного перформанса. Первые перформансы мои рассказывали, конечно же, об эпосе народов севера, живущих за Полярным кругом. Там были удивительные персонажи: подводные лодки, хоккейные клюшки, девушки-пурга, очень было много снега, наличествовала Великая Корякская Чайка... Это был образный микст сказаний севера и поп-культуры. Внутри себя, внутри своей практики я уже понял, какова конечная форма того, что я делаю, как выглядит мой визуальный спектакль, что в нём должно присутствовать.
–  А именно – что?
– В моём спектакле должны быть очень медленно двигающиеся объекты, и должны быть очень динамичные объекты. Это первый принцип, который я открыл в своих перформансах. Чтобы зрителя насытить, нужно вводить очень большие конструкции, а между ними пускать юрких героев. Так появились девушки-пурга, они как раз выполняли эту функцию, и потом уже были «прокофьевы». Я очень любил композитора Прокофьева, у нас в нашей школе в Норильске в течение одного года изучали  произведение «Золушка», написанное Прокофьевым. Каждый урок мы слушали фрагменты, нам учительница их объясняла. И вот через такое насильственное приобщение к классической музыке в моё искусство проникли такие персонажи, как Сергей Прокофьев. 
– Кого-то можно назвать вашим предшественником или неким «синтетическим отцом»? 
–  До 1992 года - абсолютное самообразование. Здесь не было европейских либо американских художников, на которых я ориентировался. Мне было мало лет, и я ещё не успел обзавестись тем мировым знанием, которым  обладаю сейчас. Я разбираюсь, что происходит в том или ином жанре современного искусства. А тогда - ну что мальчик из Норильска мог знать? Всё делалось мной абсолютно интуитивно. И эта же интуиция предопределила мою страсть к перемещениям – из Норильска уехать в Краснодар, из Краснодара – в Сочи, из Сочи –  в Москву. 
А в 1992 году, когда я попал на свой первый международный фестиваль в Юрмалу (это была «Ассамблея неукрощённой  моды»), я встретил огромную группу британских художников, которые занимались перформансом. Среди них был один из величайших британских скульпторов, Эндрю Логан. Именно благодаря ему я впервые понял: «то, что я делаю, это – может быть!» До этого всё было рассчитано на мой риск и страх, в России не было ничего  подобного, никто этим не занимался – и  нельзя было понять: это правильно или это ужасно.
–  А потом и среди сограждан вы обзавелись авторитетными друзьями, вошли во всевозможные тусовки. Тогда ведь, на заре 90-х, так причудливо всё было. Вот навстречу вам идёт-бредёт мальчик Бананан…
– Вы имеете в виду «Африку» – Сергея Бугаева? Ну, это, во-первых, питерская школа. И Сергей… Это уже были авторитеты в области российского искусства в 80-е годы – и Сергей Курёхин, и Африка, и Тимур Новиков, и Гурьянов, и группа «Кино», и Цой, и Гребенщиков, и тот же Полунин, это всё исключительно питерская школа. Она очень далеко находится от Московской среды художников. То, что происходило в Москве, кардинально отличалось от того, что происходило в Санкт-Петербурге. И хотя мы все дружили, наши практики были очень раздельны. Опять-таки, ввиду молодости и сопутствующей ей глупости, у меня не было  тогда никакой страсти и точного знания про то, что именно делал Сергей Курёхин, про его поп-механику. Но когда в начале 90-х, мы пересекались с Курёхиным, мне стало это любопытно очень, потому что это было одним из мощных проявлений оригинальной формы перфоманс-арт. Нечто совершенно другое, нежели то, что делал я. И это являлось информационным и эмоциональным обогащением моего будущего.
После успеха в 1992 году в Юрмале, где нам вручили «Гран-при», мы получили большое количество приглашений на европейские фестивали. И  поехали в Германию, во Францию, в Британию – с перформансом «Ботанический балет». Очень продолжительные гастроли по Европе, они закончились в 1998 году. Мы показали «Ботанический балет в «Royal Festival Hall»  в Лондоне, это была моя первая большая персональная выставка. Следующий наш проект – «Снежная королева», сделанная по сказке Андерсена. Сначала мы показали её в Третьяковской галерее, и потом тоже «Снежная королева» поехала в тур по странам Европы. Так или иначе, с 1993 года моя практика в области перформанс-арт и вообще современного искусства стала очень активной. У нас были не только в Москве и Петербурге выставки и проекты, но и во многих странах Европы.
– Вы, Андрей, живётё в каком-то волшебном «потустороннем» весёлом мире, в котором вас почти всё устраивает. Но скорее всего вы слышали и о мире реальном. Как он вам? Хоть что-то может расстроить добрую душу перманентного перформансиста?
– Меня как пользователя интернета огорчает вся та информация, которую я вижу на мейл.ру. Я по этой причине хочу уйти из мейл.ру на джимейл, где более разряженное информационное поле. Газеты я читаю, когда сажусь в самолёт. Если я не в самолёте и если не выхожу в интернет, всё остальное меня устраивает в жизни. Я веду совершенно аскетический образ жизни, никакой лишней роскоши, никаких излишков в питании. Все средства, которые зарабатываю, трачу только на искусство, путешествия и ночные клубы. Больше мне некуда тратить.  И в этой моей программе – путешествия, искусство и ночные клубы – всё хорошо, всё прекрасно организовано и нет никаких тюльпановых революций.
– В Москве и в Европе всё для вас одинаково?
– Нет, это совершенно не верно. В Европе существует большее количество визуальной свободы, чем в Москве. Больше организованных мест для проведения досуга и путешествий. И те профессиональные интересы, которыми я пользуюсь, конечно же, в большей степени удовлетворяются в Лондоне, в Нью-Йорке, нежели в Москве.
– Можно было бы переделать мир под Андрея Бартенева?
– О, я бы воздержался… Потребовалось бы нескончаемое шоу!
– А если изменить людей? Хотя бы в плане их воспитания.
– Вы знаете, если внутри России брать, то нужно больше терпимости. Очень агрессивная нация, просто невероятно агрессивная. Я по этой причине люблю Америку, потому что Америка является примером  невероятного интернационализма и терпимости. Когда огромное количество культур уживается в одном пространстве, это удивительно. Мои самые любимые города в Америке – Майами и Нью-Йорк. И то, что я вижу в Майами и Нью-Йорке, мне очень нравится. Я люблю там бывать, делать какие-то свои перформансы, визуальные проекты, выставки. В Москве и в целом в России это вечное собирание поводов для проявления агрессии просто ужасно. Невероятное количество всевозможных фобий! Я не знаю, в чём причина: либо природная леность этого народа, что человек готов потрать свою жизнь, свою энергию на злость, вместо того, чтобы посадить дерево, смастерить стол, табурет, приготовить прекрасный ужин, заняться сексом. Всё это делает Россию весьма отсталой страной. Весь прогрессивный мир уже давным-давно так не живёт. Терпимость и доброжелательность - основы, на которых построено огромное количество современных достижений передовых стран. И если бы наша страна проявила подобную мудрость, стала бы развиваться в направлении всеобщей гуманной терпимости, то мы бы могли стать передовой страной. Но, несмотря на то, что наши президенты всё время твердят, что мы сделали то-то и то-то, на самом деле ничего этого не может быть сделано, потому что страна утратила прежний гуманизм. И из интернационального государства превратилась в совершенно чудовищную националистическую секту.
– Между тем всё ещё модно осмеивать СССР.
– Я в школу ходил, когда был Советский Союз. Вы знаете, мне очень нравилось, что в моём классе учились представители всех национальностей. И я не понаслышке знаю, что Сибирь и Норильск, Крайний Север, отличались невероятной степенью интернационализма. Все по разным причинам оказались в тяжёлых краях – и эта особенная дружба и взаимопонимание мне очень нравились. Я впервые узнал, что существует национальная вражда, когда переехал из Норильска в Краснодар. Я был в полном недоумении, почему это может быть. Как один маленький народ Кавказа может уничтожать и в кровь бить другой народ Кавказа, я этого вообще не мог понять. Оказалось, такое существует.
– Возможно, одна из латентных целей вашей жизни - сделать мир добрее?
– Я не говорил бы столь высоко и выспренно. Думаю, что веселее уж точно, а добрей – не знаю.
– Можно ли вас назвать знатоком моды?
– Нет, абсолютно. Это к Васильеву. Я только потребитель. Люблю одеваться. Покупаю одежду в Нью-Йорке, в Лондоне, в Москве. У меня огромное количество друзей, кто занимается индустрией моды. Я их всех очень люблю.
– Три ваших кита – путешествия, искусство, ночные клубы – предполагают продлённую молодость. Но вот приковыляет старость…
– А разве она наступит? По-моему, такие люди, как я, умирают на танцполе. Со мной так и произойдёт, как в фильме «Студия-54»: танцы до упада, остановилось сердце, упал и всё - сразу же в рай! В раю танцевал, в рай попал. (Смеётся.)
– Это вы здесь и сейчас оригинальничаете. А подспудно наверняка думаете дожить лет до 95.
– Нет, вы знаете, я так не думаю.
– Но есть ведь и феноменальные старики-бодряки. Тот же танцующий Зельдин.
– Прекрасно, замечательно, но это всё судьба, это небо, это Бог. Что – я скажу: «Бог, дай мне, пожалуйста, 195 лет»? Нет у меня такого.
– Но ведь жить «веселей», чем умирать?
–  Давайте тогда рассуждать так: конечно же, веселей быть всегда 19-летним, нежели быть 30-летним, 40-летним, 50-летним, 60-летним... Таких ведь масса сравнений, мы же не будем проходить по всем по ним.
– Идеальный возраст, по-вашему, 19?
– 19, я считаю, это прямо идеал, просто это самое чудесное! Я считаю, что до 30 у меня было столько же энергии, как у 19-летнего.
– Вино было вкуснее?
– Я не пью алкоголь, к вашему сведению.
– С каких-то пор?
– Что значит «с каких-то пор»? Я не пил алкоголь никогда. И наркотики тоже не принимал.
– Ну, наркотики не принимать – это легко, наркотики противоестественны для нормального человека.
– Вы думаете – «легко»? Не знаю, кому как. Тем, кто употребляет наркотики, я не знаю, как «легко». Когда это является нормой жизни, всё очень и очень сложно.
– Мне сказали, что вас в Европе знают больше, чем в России.
– Да ладно, меня нигде не знают! (Смеётся.) Я же не Майкл Джексон. Майкла Джексона знают везде. А я что? Я занимаюсь изобразительным искусством, это очень специальная практика. И очень специальная публика.
– Говорят, что книги в 21 веке отмирают. Особенно поэзия.
– Это враньё. Ничего не отмирает. В Европе и в Америке все читают книги. Поэтические перформансы - одна из самых популярных форм в британских клубах. В ночных клубах собираются поэты и читают стихи. Туда невозможно пробиться! Другой вопрос: как они это читают. Конечно же, они могут голыми читать. Конечно же, они могут в это время играть на контрабасе. Конечно же, они могут быть в блестящем бюстгальтере в это же время и всякие фокусы показывать. Тем не менее, поэзия является одним из активных жанров современной жизни.
– А что если в  ваши перформансы включить современных политиков? Они же шаржированы и смешны.
– Нет, политики – исключены. Никогда не была мне интересна политическая жизнь. Совершенно. Ни в каком смысле.
– На выборы не ходите?
– Нет, конечно! И не пойду никогда.
– Как телезритель что-то предпочитаете?
– Телевидение не смотрю 10 лет. Только телесериалы либо очень хорошие фильмы, которые выходят на DVD.
– Два-три удачных фильма…
– «Аватар» очень понравился, «Одинокий мужчина» – прекрасный фильм, замечательно актёры играют, красивый фильм. Он снят в эстетике конца 50-х начала 60-х годов, очень симпатичный такой нео-Хичкок. «Алиса» новая не слишком понравилась. Лишь какие-то фрагменты  хорошие, но мне кажется, что Тим Бартон уже не тот. Это не связано с «исписался», это огромный такой бренд, это огромная машина, но у последнего фильма нет никакой души. Старые фильмы про Алису намного интересней.
– Можно ли вас назвать христианином, православным?
– Я православный, да. Крещёный. Но абсолютно открыт и для буддизма, и для мусульманства. Стараюсь уважать всё, что нужно уважать.
– Есть ли фраза, характеризующая ваше мировоззрение?
– Да, есть. «К солнцу, свету и луне мы летим в одной трубе!»
– Об авторе известно лишь то, что он неизвестен?
– Как же неизвестен? Я! А последний мой хит родился, когда… Я получил премию Курёхина за свой поэтический перформанс «Мойдодыр», который делал в Норвегии. По-английски называется «Wash your hands until you get holes». Корней Чуковский, «Мойдодыр», 1922 года произведение. В Норвегии во время свиного гриппа вся страна была увешана постерами о том, как мыть руки, как чихать, как кашлять. И так как я уже три года преподаю в норвежской театральной академии на факультете сценографии, со своими студентами актёрского факультета сценографии я сделал перформанс на тему данной пропаганды. В итоге этот перформанс мы выдвинули на премию Сергея Курёхина, которая в первый раз проходила в Петербурге в этом году. И там был мой новый литературный хит, сейчас я вам его прочту: «Мама рогами мыла оригами». Появление этого стихотворного шедевра имеет реальную историю. У меня есть подруга в Нью-Йорке, её зовут Соня Козлова, она театральный продюсер. Мы с ней 4 года назад в Нью-Йорке для «офф-Бродвея» сделали «Синюю птицу» Метерлинка. Я был сценографом и художником по костюмам...
Так вот, после того, как я в декабре отдохнул на островах и вернулся в заснеженный Нью-Йорк, мы с Соней Козловой встретились на обеде. Она была со своим маленьким сыном. Её сын абсолютный гений, он помешан на компьютерных играх, его папа – композитор, и он, шестилетний мальчик, тоже очень любит сочинять музыку. Он всё время умудряется это соединить со своей страстью к компьютерным играм. За обедом Соня мне говорила, что к Christmas они стали изучать оригами. Мы выходим в гардероб, и Соня надевает шапочку, у которой такие смешные рожки торчат. Я говорю: «Сонь, куда тебе такие рога-то на шапке?». Она говорит: «Какие же это рога? Это уши». Я говорю: «Да, вы, Соня Козлова, расскажите всем, что это у вас, Сони Козловой,  не рога на шапке, а уши, мы вам поверим!» (Смеётся.) Соня, конечно, моментально обиделась на меня, а я ей, чтобы она не обижалась, говорю: «Мама рогами мыла оригами». Мы похохотали, и вот эта импровизация вошла в перформанс «Мойдодыр». Потому что в финале мы «Мойдодыр» переделали в историю про мальчика, который любит тусоваться в ночных клубах. Грязный, весь залитый шампанским, в одних трусах, которые с одной стороны забрызганы блёстками, в сломанном колпачке, с вечеринки приходит он домой, бросается в кровать таким грязным, прямо в ботинках. И кровать просто уже не может стерпеть эти пятна шампанского на себе, и всего остального, она из-под него начинает исчезать и разбегаться! И всё от него убегает. И наши мойдодыры – это не Мойдодыр, который у Чуковского, это огромные стиральные машины. А текст самого Корнея Чуковского в оригинале мы сделали так, что его читал утюг. Девочка Саша Талова, у неё проект «Аквааэробика»,  была в этой роли. Она была в образе утюга, и она читала весь текст, шипя как утюг, по-утюжиному! Всё такое шуршащее, шипящее. Это вы можете всё посмотреть на ютубе...
– Ещё один из ваших приятелей – Сергей Зверев. Как он вообще? Звезда вышла из шока?
– Я всегда удивлялся его героизму. Если я человек, который всегда выбирает, где ему комфортно и не приемлет компромиссов, то Сергей является мастером компромиссов. И я перед этим преклоняюсь. Ведь очень легко находиться там, где тебе комфортно. И невероятно тяжело всё время идти на компромиссы. Это очень большой талант, это талант великого дипломата.
– Сына своего он не испортит тусовками?
– Я никогда не встречал его сына. Для меня Сергей и сам как ребёнок. Хочу верить, что его душа и сердце добры везде.  Когда люди находятся на публике, они несколько другие, нежели дома. И хочется верить, что эта его доброта максимально проявляет себя дома – и его ребёнок будет воспитан именно добротой Сергея. Он очень талантливый человек, и если бы судьба повернулась по-другому, он стал бы одним из гениальных дипломатов для нашей страны. Ему нужно быть не только замечательным шоуменом или парикмахером, ему нужно быть дипломатом.
– А вам?
– О, я не дипломат! Ещё раз говорю, я занимаюсь исследованиями, которые  интересны только мне. Они совершенно не интересны современной России. И не каждой европейской или американской стране нравятся. Честно.
– Может, это и к лучшему?
– Абсолютно точно. Мне интересно то, что интересно небу. А небу не всегда интересно то, что сейчас всем пригодится здесь, на земле.