– Вы не впервые в Красноярске. Есть ли полюбившиеся места?
– Времени на гастролях, конечно, всегда очень мало. Учитывая, что мы приезжаем прежде всего на концерт, здесь нужны силы и энергия для работы, поэтому мы их бережём, не тратим на экскурсии или на что-то ещё. А вообще, в первые наши приезды мы по всем городам хорошо так полазили везде, где только можно. Сейчас живём в хорошем месте в горах, рядом со Столбами. Так что экзотичнейшую часть Красноярска мы уже видели.
– На Столбы не ходили?
– О, это непросто, я думаю. Туда ведь ещё надо добираться хитрым способом.
– Как сейчас чувствует себя ваше отношение к Советскому Союзу?
– Конечно, это было искусственное образование, держалось оно на крови и на страхе, а не на сотрудничестве. Но то, что происходит сейчас, это даже хуже, чем Советский Союз, потому что, скажем, от нас отделены такие республики, как Украина и Белоруссия. Чего нам отделяться, казалось бы? Славянские народы, язык примерно один и тот же… Я говорю, что ситуация вывернутая, она медленно идёт к концу. Если не появится реформатор, здесь, дай бог, будут события 1985 года. И не дай бог, чтобы 1917-го...
– У вас нет песен протеста, как у Шевчука, например. А где же гражданская позиция?
– Она в том, чтобы уйти из реала и строить своё государство у себя в голове. И оно будет идеальным. И в нём жить. Любое искусство есть бегство от несовершенного мира. Мало кому удавалась борьба с ним. Это борьба муравья со слоном. Даже американцы говорят, что сколько уж у них было песен протеста, но все они звучали stupid («тупо»). У меня, по-хорошему, претензий к власти нет, какая бы она ни была. А требовать от вора не воровать – всё равно что требовать от меня не петь. У нас всё как в лесу – от муравья до волка, мы недалеко от этого ушли.
– Последний альбом группы «Сплин» называется «Сигнал из космоса». О чём же этот сигнал?
– В 70-е все хотели свалить из страны, а в последнее время все хотят свалить с планеты. Все всё объездили, дальше некуда. Макаревич аж в Амазонку нырял, несчастный, чтобы сказать: мол, ничего там интересного нет, ребята. Мне кажется, крутая новость – что чуваки сделали ракету, на которой можно слетать за 20 000 долларов. Это же реальные деньги – я уже коплю!
Космическими темпами развивается сейчас космическая промышленность и космическая индустрия. Космос становится всё ближе и ближе с каждым годом. Надо уже если не материально, то морально готовиться к полёту какому-то, создавать условия, близкие к невесомости – в квартире или где-то на даче, может быть, и в гостях. Готовимся!
– К запуску?
– К запуску, конечно. Возможно, собственная ракета будет. Ну, или хотя бы арендованная. (Смеётся.)
– Слово «сплин» переводится как «хандра», а песни ваши не шибко-то депрессивные. Или же поиск связи здесь напрасен?
– Хандра у меня никогда не ассоциировалась ни с какой депрессией. Для меня хандра – это невмешательство ни во что. Когда человек хандрит, он в мировой процесс никак не вмешивается, ничего не портит. Может, не создаёт ничего, но и не мешает. Вот что для меня хандра. Мне в таком настроении очень хорошо песни сочинять.
– Многие музыканты ищут себе побочный заработок, открывают мини-бизнес типа свечного заводика...
– У меня нет времени ни на какие свечные заводики. Записать диск – это как в жернова попасть: когда всё заканчивается, сил уже нет. Кризиса никто из нашей группы вообще не заметил. Жизнь на временном отсутствии денег не заканчивается. Ну да, ограничиваешь себя в туризме, в каких-то крупных покупках. Но радость от солнца, например, – она бесплатная. Так что какой-то срок можно продержаться спокойно.
– Какая публика вас чаще всего заказывает на корпоративы?
– Да всякие разные люди. Мобильные операторы, например, были. В Куршевеле мы выступали...
– Казалось бы, те, кто слушает «Сплин», в Куршевель отдыхать не ездят.
– Да, да! Я тоже так думал. Но как-то мы стояли на горе, и мимо нас на лыжах едет тётка ослепительной красоты в таком красном костюме. Увидев нас, обалдела: «Вы что здесь делаете?» – «Мы выступаем...» – «ЗДЕСЬ?» И с такой решимостью: «Я приду вас поддержать...» И потом, все эти тусовки устраивает руководство для своих работников, обычных людей. А сами бухают где-то в своем шале. И атмосфера получается вот такая!
Но я всё равно олигархов не терплю. Несправедливое распределение природных богатств Российской Федерации привело к резкому расслоению классов и недовольству в низших слоях населения – так и запишите.
– С чем, по-вашему, связано затянувшееся затишье в рок-музыке? И если рок-н-ролла больше нет, что же осталось?
– Я теперь сочиняю песни, которые легко мог бы запомнить мой маленький сын. Они практически все такие – почти считалочки. Даже «Больше никакого рок-н-ролла» – это же тра-та-та-та-та-та. Эдакая песня сорокалетнего Винни-Пуха.
– Из-за чего возникают такие метаморфозы? Лучше продаётся?
– Когда мы пишем пластинку, то можем позволить себе вообще не думать о деньгах. Не потому, что у нас их много, а потому, что в этой стране рынок дисков умер вообще. Здесь никто и никогда не рассчитывал на какую-нибудь прибыль с альбомов, потому что никто и никогда не платит роялти. Для нас выход альбома – это просто этап, попытка зафиксировать окончание предыдущего. Мы получаем какой-то аванс – от маленького до великого. Но так как рынок умер, то этот аванс чаще всего маленький.
– В кризис работается лучше или хуже?
– Мне – одинаково. Меня от денег отключили году так в 1997-м. Сказали: «Больше никогда о них не думай». Теперь я просто сижу и пишу.
– Вредные привычки мешают или помогают вам жить?
– И то и другое. Я не понимаю, для чего мне бросать курить, – мне скучно без этого.
– Как и во сколько начинается ваше утро?
– Встаю в семь-полвосьмого, в одно и то же время всегда. При этом никогда телик не включаю. У меня свои приколы: кофе, йога – с утра всё отлично, пока все спят.
– Как же вы – совсем без «ящика» обходитесь?
– Телевидение мне стало неинтересно, когда оно перестало нести культурно-просветительскую функцию, а сделалось исключительно развлекательным. Чем бы я ни занимался, мне хочется ещё хоть немножко чему-то учиться. А когда тебя тупо развлекают, ты переключаешь каналы, а потом выключаешь телевизор. И в конце концов вообще отказываешься от данного прибора. Новости я читаю в интернете, телевизор смотрю разве что ради футбола и отдельных кинофильмов. От новостей меня трясёт в той же степени, что и всех остальных.
– Группа «ЧайФ» в своём Екатеринбурге борется за чистоту, организует демонстрации против сноса зданий. Вы можете себя представить в амплуа борца с чем-либо?
– Если только в амплуа протестующего против группы «ЧайФ»! И то на эту демонстрацию я пойду в гордом одиночестве. Нет, впрочем, у нас есть ещё один чувак, который их ненавидит. Увидев их по телевизору, он сказал: «Удавил бы!» – и переключил. Вот не ожидал такой реакции от тихого мирного человека. В принципе, я его понимаю. Моя песня «Матч» после этого случая и появилась. «ЧайФ» – это такие мерзкие штампы, что страшно становится.
– Ну как же, они пропагандируют вечные ценности – что в музыке, что в жизни.
– Да они просто бездарно это делают! Протеста у меня нет. И на демонстрацию я не пойду – просплю.
– Как-то вы говорили, что вам близок абсурдный юмор в духе «Монти Пайтон»…
– О, да! Я сейчас только в их стиле и говорю. И всегда только так и общаюсь. Люди, которые не в курсе, конечно, удивляются и пишут потом, что я е…анутый. Ну да, я е…анутый, потому что я смотрел «Монти Пайтон» и родился в Санкт-Петербурге! В принципе Хармс – это тот же самый наш «Монти Пайтон», только он творил на 40 лет раньше и не в капиталистической державе, а в предблокадном и блокадном Ленинграде, под жутким прессом, закончившимся тюрягой и смертью.
– Сильно ли вам пришлось изменить свои привычки с рождением ребёнка? (Сыну Александра четвёртый год идёт. – Прим. авт.)
– Я с утра готовлю завтрак на всю семью: отдельно – на нас, отдельно – на сына. Потому что это очень легко. Это занимает три минуты. А что там уметь-то? Одну и ту же кашу перемешал, только ребёнку – на молоке, а нам – на воде. Поставил настаиваться, всех предупредил: не трогайте – всё готовится. Папа в форточку покурил – готово, завтрак!
Вторая моя обязанность, которую я сам себе придумал, – это гулять с сыном по утрам, потому что мне с утра встать легче, чем жене. Ходим по ближайшим дворам, в Таврическом саду, там очень красиво и милиции нет. Получается, ребёнок подарил мне полтора часа здоровья, ведь если бы его не было, то тогда я бы сидел на кухне и дымил как паровоз.
– В ставший знаменитым фильм «Брат-2» вошёл ваш саундтрек «Линия жизни». А сейчас для кинопроектов не пишете?
– В данный момент кино из искусства окончательно перешло в какую-то коммерческую область. И мне туда, честно сказать, соваться вообще неохота. Судя по последним «киношедеврам», я ничего не теряю. «Шедевров» этих я, правда, не видел, но достаточно анонсы прочитать или рекламный ролик увидеть, чтобы понять, что на этот фильм не надо идти никогда в жизни. Интересует меня любое андеграундное кино, какое-то параллельное. Но его практически нет. Или же у нас связи с ним не налажены, я не знаю. Но, в конце концов, выходят же отличные отечественные фильмы, которые известны вот такому узкому кругу людей: «Пыль», «Тупой жирный заяц». Что вы видели за последнее время ещё из русского кино? А их названия и имена не на слуху, эти фильмы в кинотеатрах не крутят. В итоге мы вынуждены смотреть какие-то раскрученные массмедийные имена. Верней, не смотреть. Их никто в итоге и не смотрит из нормальных людей. Сейчас, видимо, многим вообще не до этого.
– То есть кинотеатры вы не жалуете?
– Нет. Мне дома всего хватает. Я качаю фильмы из сети.
– Какие сайты, кроме кино-музыкальных, посещаете?
– В последние годы это почта и новости. Весь голод, который был связан с интернетом, исчерпан в конце 90-х и начале 2000-х. Теперь – только почта, потому что стараюсь быть в курсе всего более или менее. Уясняешь для себя, где находишься – и уже легче.
– А что скажете о распространении музыки в цифровом формате?
– Понимаете, это как тот вулкан в Исландии. Совершенно непредсказуемая вещь. Раньше продавали пластинки, а сейчас можно всё бесплатно из интернета качать. Но это естественный ход вещей, и я просто наблюдаю за этим. В это не имеет смысла и нет возможности вмешиваться, пытаться как-то влиять. Поэтому я просто наблюдаю, вот и всё.
– Создаётся впечатление, что вы человек уравновешенный, несуетный. Это так?
– Я стремлюсь к тому, чтобы сохранять спокойствие – и всегда быть близко к абсолютному нулю. Ни положительных, ни отрицательных эмоций… Но современному человеку в современном мире очень сложно этого достичь. Тем не менее путь это светлый, ведёт он к позитиву. Поэтому я, видимо, так на нём до конца жизни и останусь.
– Хотели бы, чтобы ваш сын пошёл в политику? Или стал спортсменом, или…
– Нет, я не хочу, чтобы он вообще куда-то по моей воле шёл. Я буду лишь заинтересованный наблюдатель: куда его качнёт – там мы ему и поможем утвердиться.
– Давно ли виделись вы с Борисом Гребенщиковым?
– Не знаю, месяца два-три назад. Можно сказать, совсем недавно.
– Я знаю, вы приятельствуете. Как настроение его, громадьё планов?
– Он старше меня на поколение, он мудрее, опытней. И вот он-то как раз спокойней и уравновешенней, чем я. К человеку этому я всю жизнь тянулся и продолжаю жить под впечатлением его значительности, весомости.
– В год чемпионата мира грех не заговорить хотя бы о российском футболе. Дик Адвокат, немало преуспевший в питерском «Зените», не так давно стал главным тренером сборной России. Ваш прогноз: повторит ли он хотя бы относительный успех Гуса Хиддинка?
– Во-первых, сложно дважды один и тот же успех повторить. Во-вторых, того успеха Адвокат добился в Питере, а Питер – это почти голландский город. Он был практически дома. Он жил… я забыл как гостиница та называется, что располагается на канале на Мойке. Адвокат выходил – сразу перед ним канал, всё то же самое, что и в Голландии, архитектура примерно того же периода... Естественно, он был как дома, во многом поэтому и добился успеха. Не факт, что он в Москве того же достигнет. Ну, дай бог, я ему удачи желаю. И ещё слегка так прикидываю, как бы я себя чувствовал на его месте. Вполне возможно, что не очень уютно. Хотя – кто знает…
– Как относитесь к тому, что Аршавин уехал из Питера? Жалко?
– Нет, не жалко совершенно: для него это рост, по крайне мере материальный и спортивный – это точно. Но главное, чтобы духовный был рост, потому что скоро карьера у него закончится, придётся переключаться на что-то другое. А чтобы для него это легче произошло, надо действительно заранее задуматься о своих перспективах. Я представляю, как ребятам тяжело из спорта переходить в реальную жизнь. Вот дай бог Аршавину Андрею лёгкого перехода в мир житейский.
– Вскоре вам с группой предстоит визит в Прагу. Обычная рабочая поездка? Или что-то необычное предвкушаете?
– Конечно, предвкушается немало, это же давно задумано. В Европу на день-два выбраться очень неплохо, освежиться – замечательно.
– Это чьё-то приглашение или ваша инициатива?
– Мы инициативы не проявляли, всё замыслила принимающая сторона. Там клуб открылся современный, вот и делают концерты известных групп, в том числе российских.
– А ваше турне по США оставило след в памяти? Нью-Йорк, Сан-Франциско – города не хухры-мухры…
– Господи, а чего там могло для памяти остаться? Хотя, в принципе, конечно, могло, мы ведь там не просто два или три раза с группой выступали, а ещё и с женой переезжали туда пожить. Но Америка для меня – только погружение в английский, и всё. Скажем, в Штатах нет ничего такого, ради чего я остался бы там жить.
– А где-то есть «такое»?
– Да в Санкт-Петербурге! Понимаете, он же впитал в себя всё, это такой космополит-город. Там есть куски всего, ты как бы везде одновременно, ты во всём мире сразу находишься. Знаете, на любую набережную выезжаешь – там тебе напоминает всё и Лондон, и Париж, и Нью-Йорк. И при этом своеобразие такое, что уезжать оттуда неохота.
– Своеобразием единым сыт не будешь. Любимый ресторан есть в Питере?
– Я не любитель ресторанов. Есть такие, куда мы ходим, да. Но ходим раз в два месяца. Мы дома едим, отдыхаем и всё прочее…
– Сами каким-то спортом занимаетесь, что любите?
– Плавать, играть в футбол. Всё помаленьку. В том числе йога. Пусть йога это не спорт, но… Хотя, в принципе, спорт для растамана – это йога, да.
– Книги вам всё ещё интересны?
– Если только не художественная литература: специализированные, научно-популярные, по тому же космосу, по истории, философии, религии, искусству. Всё время такой круговорот у меня происходит.
– Религиоведение как-то меняет ваше отношение к Богу?
– Да, я примирил для себя религиозные и научные точки зрения. Если религиозные люди считают, что создал Землю Бог, а учёные считают, что Большой Взрыв, то мне кажется, что это одно и то же. Это просто два разных имени у одного и того же явления. Вот и всё. И внутри меня это гармонично ужилось: я могу и со священниками побеседовать, они мне не враги и не оппоненты.
– Лидер группы «Калинов мост» Дмитрий Ревякин – очень набожный человек. Вы-то, наверное, не набожный?
– Нет, конечно, не набожный. Да и зачем быть набожным человеку 21-го века, когда все научные открытия показывают, что мир произошёл по таким-то и таким-то физическим законам. Но и отказываться от религиозного знания совершенно не нужно, потому что оно духовное и нравственное, оно нас всех стабилизирует. Мы сидим здесь беседуем, мы занимаемся каким-то добрым делом, а не водку жрём под забором. Это уже хорошо. И за это спасибо не только родителям, школе и партии, но и религии, и искусству, и всему на свете. Поэтому религия – это тоже очень важная составляющая жизни.
– Рок и наркотики – тема эта, раскрученная ещё в 80-е годы, одно время так прямо оскомину набивала. «Рок против наркотиков», «Рок – это наркотики» – вариаций было не счесть. Сейчас почему затишье: остались только наркотики?
– Здесь имеется в виду следующее: если человек начинает играть рок-музыку, он выходит за определённые рамки – за барьеры поведения, музыкальные рамки, текстовые. Значит, и в жизни он переходит какие-то границы. Он волен потреблять или не потреблять, это его личное дело. Есть люди, которые потребляют, есть – нет. Но я бы так сказал: самые яркие мои любимые музыканты, они покуривали. Не кололись никогда, но они покуривали. И умерли здоровыми, счастливыми людьми.
– Есть ли некий афоризм, который вам «по жизни» нравится?
– Нет, если всё время привязываться к одной фразе или ставить её для себя как руководство к действию, то вырастешь односторонним, по-моему. Такие фразы у меня есть, но они всё время меняются. Я сейчас попытаюсь сформулировать… Нет, знаете, у меня сейчас переходный период идёт, у меня нынче вообще отказ от слов, любых! (Смеётся.) Я сейчас музыку просто пишу…
– Переходный период – к чему?
– Не знаю. Правда, не знаю… Нельзя сказать, чем всё закончится. Всегда что-то меняется.
– Кого из ныне живущих людей можете назвать авторитетом для себя?
– Из питерских – Борис Борисович тот же очень авторитетен. Мне что нужно-то? Мне нужно-то – ерунда, чтобы человек знал всю историю Вселенной! (Смеётся.) И историю культуры, в довершение ко всему. И, так сказать, размышляя на основе исторических вещей, выработал бы он собственное мировоззрение, и это мировоззрение было бы мне близко. Вот и всё! Вот эта-то ерунда мне и нужна всего-навсего от людей.
Из известных персон – это Борис Борисович, да. Но у меня есть в сердце и достаточно простые люди, какие-то не известные для мира мои друзья. Их по телевизору не показывают, но эти люди тоже занимаются духовной работой, у нас постоянно соответствующие беседы идут за перекурами. Дым коромыслом – всё так спокойно, на одном дыхании начинаем рассуждать на какие-то больные темы. Разные вопросы обсуждаем – от политических каких-то только что произошедших событий, до глобальных вещей. Об исторических процессах толкуем. Либо сравниваем сиюминутные вещи, сталкивая или пытаясь их подружить. То есть беседы эти мне очень нравятся. И вообще – живая речь обязательно должна присутствовать в нашей повседневной жизни. Есть у вас собеседник, с которым можно разговаривать возвышенным слогом, затейливой речью – тут и развивается ваша собственная личность.
– Вы не только музыкант, но и живописец талантливый. Кто, по-вашему, художник номер один, «всех времён и народов»...
– Для меня, наверное, до сих пор это Босх. А до этого был Гоген. Меня вообще привлекали эти гогеновские обнажённые женщины, таитянки: полная свобода, океан, песок, пальмы, кокосы, холсты, краски, из жилья – лачуга, и больше ничего не надо. Но в последнее время возвысился «мой» Босх, потому что это, по-моему, 15-16 век, но уже тогда у него на картинах запечатлён оказался человеческий хаос. У Босха очень много людей на картинах. Весь холст заполнен людьми, и они все совершают какие-то действия, это такой муравейник живой – то, что мы сейчас видим по телеку, в интернете, везде. У него практически нет ни портретов, ни каких-то сцен банальных, у Босха есть напряжение от того, что в кадре наличествуют люди, от того, что они что-то делают. Вот поэтому меня, наверное, к нему так и тянет.
– Интересно, вы своё 40-летие праздновали? Суеверные люди считают, что не следует эту дату отмечать.
– Ну, я лишь купил торт матери. И купил торт группе. У нас в студии съели по торту – вот, собственно, и весь праздник. А в 41, может, вытащу всех на дачу!