начало на 1 стр.

Мои романы и так переводят на французский, они там очень хорошо продаются, но писать книги на родном языке Флобера и Бальзака я не смогу. Не вижу смысла, моё «я» тогда потеряется, ведь создавать роман – это не крупу перебирать, тут слово – главное.
– Расскажите, как вы создаёте свои романы.
– Я пишу только ночью. Днём вообще не могу, только когда сроки очень поджимают. У меня даже нет кабинета, ни тут, на квартире, ни в загородном доме. Кабинетная обстановка меня угнетает, и муза никак не приходит. У меня дома, как вы уже успели заметить, творческий беспорядок, повсюду тетрадки с какими-то записями. Мне как мысль в голову приходит – я стараюсь её сразу же записать где-нибудь, хоть на салфетке. Потом вот только найти записи бывает сложно. Вообще, моим кабинетом можно назвать кухню. Именно такая атмосфера – не рабочая – настраивает меня на работу.
– Существует мнение, что писатель – это человек, который знает ответы на все вопросы. Вот скажите, у нас в стране уже давно витает идея о «грозном царе, который придёт и наведёт порядок». Народ устал от демократии?
– Порядок – это и есть демократия. А не-демократия – это фактически беспорядок. Просто дело в том, что мы практически никогда не жили в демократии, и в голове у нас всё перемешалось. Что значит порядок? Это когда во главе демократического государства стоит Человек, и государство должно ему помогать жить, а следовательно, должно создать такой порядок вещей, при котором человеку было бы комфортно и при котором была бы гармония между человеком и государством. А у нас порядок значит, что надо всё запретить, запугать народ. При таких условиях государство получает стопроцентный контроль и может делать всё что угодно. Так стопроцентный контроль и порядок – это совершенно разные вещи. Если в восемнадцатом, и девятнадцатом, и в двадцатом веке эта система ещё действовала, и на страхе можно было далеко уехать, то сейчас, в двадцать первом, с развитием технологий это совершенно невозможно. Хотя у нас сохранилось много архаичного, от Москвы ещё пахнет средневековьем. У нас всё так намешано, что нас и нацией назвать трудно, а если идти дальше, нас и народом назвать нельзя. Потому что много направлений мыслей или полное их отсутствие. Наконец, у нас такая тяжёлая история, что мы не живём, а выживаем. Сейчас люди равнодушны ко всему. А почему? Да просто мы уже пережили столько несчастья, что нас просто сложно чем-то удивить. У меня сложилось мнение, что наши руководители думают, что мы провалились в пятиметровую яму и никак не можем выбраться из неё. И вот они заказали пятиметровую лестницу, пятиметровую верёвку, но на самом деле яма оказалась глубиной в пятьдесят метров, и эти злосчастные пятиметровые инструменты нас не спасут. Дело в том, что мы не чувствуем глубины проблемы. Это не значит, что надо опускать руки, нет. Просто мы не идём вперёд и даже не топчемся на месте – мы идём назад. Да вы посмотрите на наши дороги: с каждым годом их становится всё меньше, они просто разрушаются быстрее, чем мы строим новые.
Я считаю, что к нам должен прийти человек и навести порядок. Но это должен быть умный, талантливый, яркий, европейски образованный, чтобы понимал глубину ямы и имел желание выйти из неё. Тогда, я думаю, у нас всё получится. Потенциал-то есть!
– Президент Медведев, по вашему мнению, чувствует глубину ямы?
– Дмитрий Медведев – очень яркий и интересный человек. К сожалению, у меня слишком мало личных впечатлений о нём. Мы только один раз ужинали с Дмитрием Анатольевичем и группой писателей в Доме литераторов, но это было ещё до того, как он стал президентом. И, честно сказать, мне он действительно понравился – умный, интеллигентный, современный, хорошо мыслящий в рамках страны человек. Единственное, что я не знаю, насколько ему государство даёт возможность действовать и осуществлять всё, что он хочет. Я думаю, с ним можно связывать надежды, но сказать, что эти надежды уже дают какие-то плоды, пока не могу. Всё, что сейчас происходит, – это добрые надежды.
– В своём дневнике Михаил Ходорковский пишет: «люди, так жить нельзя, ведь мы же люди». Вы согласны с ним?
– У нас в стране идеалистическое представление о человеке. Нам кажется, что человек – это тот, кого нам предложила русская классическая литература, а там он сильно идеализирован. В начале девяностых мы столкнулись с этой проблемой и поняли, что такого человека нет. Оказалось, что Сталин, который мог убивать и расстреливать, – он не был одним-единственным таким, это мы ВСЕ готовы убивать, предавать и воровать… Я хочу сказать, что люди – это понятие абстрактное. Человек по сути своей способен на многое, и лучше всего об этом сказал Варлам Шаламов в своих «Колымских рассказах». На западе к образу человека более скептическое отношение. Вспомним даже «Мадам Бовари» Флобера, где ясно прописано, что каждая женщина склонна к измене, каждый мужчина склонен к равнодушию. Этот образ не вызывает таких диких страстей, как наша Анна Каренина. «Неужели она могла пойти на измену? Да как так?» Для русского человека это дико. Хотя как раз вот это европейское равнодушное отношение к несовершенству человека, с одной стороны, даёт возможность спасти его. Что значит спасти? Значит, создать такие общественные условия, при которых его несовершенство не будет выглядеть таким ужасающим. Ещё хочу сказать, что образ репутации очень важен на западе. Если же говорить о восточных странах, то там, если мужчина или женщина ведут себя неправильно, они просто теряют лицо. А у нас нет лица, нет репутации. Мы не сформировали это, и поэтому наши женщины одеваются так откровенно и вульгарно, что на них оглядываются мужчины. А когда женщины это замечают, то говорят: «Чё ты на меня пялишься…» Так ты же сама так оделась, чтобы на тебя все глазели. Получается бессмысленный круговорот. А те слова, что сказал Ходорковский, они отражают нашу национальную иллюзию по отношению к тому, что такое человек. Но это не значит, что все люди – чудовища. Это значит, что когда человеку всё дозволено, когда разбиты все ценности – он может вести себя непредсказуемо, что мы и наблюдаем сейчас.
– На канале «Россия» был такой проект «Имя России» – выбирали главную историческую личность нашей страны. Михалков назвал Столыпина, Зюганов – Ленина. А вы бы кого «избрали»?
– Вот смотрите, тут есть своё недоразумение: главная историческая личность и положительная историческая личность – это разные вещи. Потому что главные исторические личности – они прозвучали и никогда не забудутся, но, с другой стороны, они могут быть монстрами. Например, Сталин или Грозный – это очень значимые и важные личности, и то, что они звучат как имя России, это опасно, так как если равняться на них, то мы все будем в помойной яме. Если брать положительных личностей, их тоже было много, но они не так сильно звучали. У нас были приличные цари, например Александр II, но его политика была не до конца последовательна, поэтому его реформы и не были реализованы. Тут вот какая закономерность: когда страна болеет и глава государства не видит, в чём проблема, появляются те люди, которые хорошо видят её болезни и правильно их описывают. Эти люди и есть писатели. Так что как положительную историческую личность нашей страны я выбрал бы всю русскую литературу – как коллективного героя. Хотя как раз вот эта литература и создала излишне идеализированный образ человека, но и не случайно: ведь если спасать человека, то это должно быть не дерьмо какое-то, а надо спасать Болконского или Наташу Ростову. Если поднять человека как личность на пьедестал, то его тогда есть смысл спасать. Вот этого мы до сих пор осознать не можем.
Вообще, сложно назвать одну историческую личность. Есть люди, которые много делают для нашей страны, для общества, но их имена никому не известны. В моей программе «Апокриф» мы говорим об утраченных ценностях. Ведь наши ценности за последний век были разрушены два раза – в 1917 году и с распадом СССР. К нам в студию часто приходят люди, которых мало кто знает, но они замечательно отвечают на все серьёзные вопросы. Не так давно мы записывали программу по теме «Дух и плоть». Разговор шёл о душе и теле, и вот Алла Демидова произнесла такой монолог, что аж мурашки побежали по всему телу. Была бы моя воля, я бы этот монолог по телевизору раз в месяц ставил, чтобы народ знал, какие у нас в стране есть замечательные люди. Вывод можно сделать такой: у нас положительные герои есть, они присутствуют, но, к сожалению, они востребованы только на пять – десять процентов, а всё остальное отдаётся в руки тех, кто мало что понимает в современной жизни.
– Вы сказали, что героем России можно назвать собирательный образ всей нашей классической литературы. А кого из современников вы можете туда добавить?
– Наша современная литература не самая хилая. Мне часто приходится ездить на разные международные писательские встречи, и я заметил, что сейчас во Франции есть два-три хороших автора, в Германии столько же, в Англии и Америке получше, и у нас я смело могу назвать десять авторов, которые вполне могут представлять нашу литературу в мире. Просто вы поймите, мы уже так избалованы, что нас сложно чем-то удивить. Сначала был золотой век, потом на смену ему пришёл серебряный, который был ещё лучше. В начале XX века у нас было столько талантливых писателей, художников, музыкантов, архитекторов, что и перечислить всех нельзя. Таланты росли как опята после дождя. Просто стадо великих людей. И когда мы сейчас смотрим, что происходит, то нам это не всегда по вкусу. Зажрались, я бы так сказал, – вот в этом проблема.
– Кто же эти десять лучших, по мнению Виктора Ерофеева?
– По моему мнению, это Володя Сорокин, Таня Толстая, Витя Пелевин, Людмила Улицкая, Эдвард Радзинский хорош, Петрушевская Людочка, Андрей Битов, Захар Прилепин… Но самым настоящим молодым писателем XXI века я могу назвать Витю Пелевина. Но он не только самый главный, но и самый неуловимый. Непонятно вообще, где он живёт – то ли в Корее, то ли в Германии. У меня вот недавно интересная история произошла – как раз с ним связана. Мне и Вите предложили написать книгу «Русский циферблат» для одного английского издания, о современной русской литературе. Но Витю нигде никто не мог найти. Я встретился с его агентом из издательства и попросил дать права на два его рассказа. На вопрос, где Витя, он тоже не смог дать мне внятного ответа, предположив, что он, скорее всего, сейчас в Корее, а может, и в ЮАР. А мы сидели в ресторане «Пушкин». Поужинали, договорились обо всём и решили ехать по домам. Переходим улицу, начинаем ловить такси – одно не ловится, второе, а я всё думаю: где же мне найти Пелевина? Всё-таки книга – дело сложное, есть вопросы, которые надо обсудить с ним вместе. Тут смотрю, мне кто-то рукой машет. Думаю, ну наконец-то машину поймал. Бац, смотрю – не водитель это, а Пелевин стоит и кричит мне: «Ну, здорово, царь-Пушкин!» Вот такие чудеса бывают.
– Кому из современных авторов вы бы вручили Нобелевскую премию по литературе?
– Мишель Уэльбек. Но ему никогда не дадут Нобелевскую премию, потому что он злой, а это ведь тоже проблема гуманизма. Из наших я бы, безусловно, отметил Владимира Сорокина.
– А вы достойны премии?
– Ну, об этом должен кто-то другой думать. (Смеётся.) Вот в прош-лом году итальянцы мне дали премию за «Хорошего Сталина». А у меня их, я вам скажу, всё же не так уж и много. Это очень хорошая и престижная европейская премия «За лучший роман года». И я этим очень горжусь, а Нобелевская… Посмотрим, что будет. Хотя думаю, что нет, у меня этой премии никогда не будет.
– Как вам кажется, успех книги можно предсказать или это каждый раз полная неожиданность и случайность?
– Уверен, что нельзя. Но в этом и есть вся прелесть. Если бы можно было предсказать, это было бы уже банальным ремеслом. Читатель может отторгнуть книгу и потом через несколько лет прийти к ней, а может принять её на ура, а через три месяца забыть. И это просчитать практически невозможно. В журнале «Огонёк» в 20-е годы опубликовали список ста лучших писателей двадцатого века – так там только Бабель остался, а остальные никому сейчас не известны. Там нет ни Булгакова, ни Платонова. То, что происходит в искусстве, непредсказуемо. Просто публика очень часто не успевает за тем, как видит мир писатель или режиссёр. А если кто-то спускается к публике, подыгрывает, то он становится героем, но через час его имя уже забывают. Тут только одно правило – пиши для себя.
– А как вы относитесь к критике?
– Есть разная критика. Есть критика, которая тебе помогает. Есть критика, к которой ты равнодушен, которая тебя никак не развивает. Есть злобная критика, которая кусает тебя, как пчёлы. Лично у меня – пятьдесят на пятьдесят. В Европе у меня больше положительных отзывов, а у нас в стране – только отрицательная. В Европе критика более основательная, мне даже самому интересно, как меня преподносят в других странах, как они меня видят и понимают. А наша критика – она в общем-то партийная. Человек принадлежит к какому-то направлению и судит о произведении, исходя из него. У нас есть патриотическое направление, либеральное, коммунистическое – и я никого не устраиваю. Вот недавно мои собственные коллеги, филологи, подали на меня в суд за «Энциклопедию русской души», которую я написал десять лет назад. Хотят меня привлечь «за критическое отношение к России». Бред какой-то. Десять лет это критическое отношение никто не видел, а тут филологи из МГУ донос на меня написали. Вот такая гоголевская сцена – прямо сюжет для новой книги. Хотя не знаю, может быть, дело в том, что у нас люди более эмоционально реагируют на всё это, что происходит в мире и в литературе в частности. Когда я написал «Русскую красавицу» в 80-м году, критики вообще не было, потому что такую книгу никому и показать было нельзя. Когда же в 90-м я её напечатал, у меня было 200 рецензий – и все отрицательные. Вот если бы в тот период не было восторженных откликов из Европы, я бы, наверное, решил больше не писать – нефтью стал бы заниматься. (Смеётся.) Контраст был невероятный: иностранцы до небес возносят, а дома в землю закопали. Хотя сейчас обстановка немного поменялась. Я часто езжу по городам России, и ко мне подходят уже взрослые женщины и говорят: «Спасибо вам за «Русскую красавицу»! Я вот теперь её всем подругам даю читать, а если не понимают, то я больше не дружу с ними». И такое было не один раз и не два. А вот до восприятия «Энциклопедии русской души» как текста, похоже, ещё мои коллеги не доросли.
– Ваша программа «Апокриф», как вам кажется, людям помогает?
– Я считаю – да. И помогает даже больше, чем мои книги. В программе для меня главный гость не тот, кто в студии, а зритель, но он этого не должен понимать, чтобы открыться полностью. Лично мне программа очень помогает. Помню, первые полтора года мне было безумно сложно, а потом я понял, что надо обращаться к народу – чтобы ему было понятно и чтобы была эмоция. Ко мне часто подходят люди и говорят, что смотрят программу, причём люди разных национальностей. «Апокриф» – это международная программа, она и за границей идёт. Ко мне вот в Германии подошла семья и сказала, что во вторник у них священный день, что они выключают телефон, садятся перед телевизором и смотрят «Апокриф». Мы же специально приглашаем в гости разных людей, знаменитостей, экспертов в той или иной области – всё зависит от темы. Потом мы берём молодое поколение – новый, свежий взгляд, наше будущее. И последнее время стали приглашать иностранца, чтобы и точка зрения извне тоже учитывалась. Вот тут и рождается тема, разговор завязывается сам собой. Мы же сценарии никогда не пишем. Порой бывает, что известные люди отказываются к нам приходить. Просто вопросы, которые мы задаём, они же необычные, не из разряда «А что вы предпочитаете – чай или кофе?». Тут думать надо. Когда человек думает, он открывается по-новому, да и про камеры забывает. Так Алла Демидова, когда у нас была тема «предательство», рассказала, что у неё нет друзей с тех пор, как её во втором классе над мостом повесили за руки и за ноги. Она боялась, что её отпустят и она утонет, – вот с тех пор она людям и не доверяет. В таком не каждый может признаться и в кругу близких людей, а тут на всю страну… И такие проникновенные вещи звучат и, я надеюсь, ещё будут звучать очень часто.
– Ещё хочется поговорить с вами и о семье. Вашей дочке четыре года. Вы строгий отец?
– Да ну что вы! Посмотрите на это чудо, неужели с ней можно быть строгим. Я и с Олегом, своим старшим сыном, особо строг не был, а уж с Майей тем более. Жена моя, Женя, строгая, и меня постоянно ругает, что я с дочкой такой добрый и всё ей прощаю. А как на неё можно злиться? Она же как ангелок – прекрасна.
– Так кто же она такая – «русская красавица» в вашей жизни?
– А вы что, не видите? Вот она, перед вами сидит. (Указывает на жену.) На самом деле русская красавица – это женщина, с которой было бы интересно, не пустышка, в первую очередь. Мне кажется, каждая женщина – красавица, тем более русская женщина, только эту красоту может не каждый углядеть. Вот я свою русскую красавицу нашёл, это моя жена Женечка Дюрер. Известный фотограф, между прочим, и я этим очень горжусь. У меня вообще вся семья талантливая.
– Вы, наверно, очень занятой. Времени на семью хватает?
– На семью время всегда должно быть. Работа может и подождать. Посмотрите на моих девочек – ну что может быть важнее в жизни, чем они.
– Кто в вашем доме главный на кухне?
– По кухне у нас главная Женя, она изумительно готовит, а без её щей я и дня прожить не могу. Но когда к нам приходят гости или мне просто хочется побаловать своих девочек, я готовлю кролика, по итальянскому рецепту. Меня во Флоренции научили. Сделать это просто. Кролика разрезать на небольшие куски, заправить перцем, тмином, орегано, отложить в сторону и дать постоять минут тридцать. В оливковом масле обжарить чеснок (несколько головок), пару веточек розмарина и красный перец чили (для тех, кто любит погорячее). Кролика обвалять в муке и кинуть в кипящее масло. Как только золотистая корочка начнёт появляться, кролика надо тут же выкладывать на тарелку. В разогретую до 200 градусов духовку, в глубокий противень выложить кролика, добавить немного белого вина и куриного бульона и поставить на минут двадцать. Мясо получается нежным и сочным. У меня дочка очень любит кролика, только мы ей не говорим, что это её любимый пушистик. (Майя как раз в этот момент из своей комнаты приносит большого плюшевого кролика. – И. Р.). А Женечка очень любит кролика с овощами, приготовленными на гриле, помидорами, баклажанами, болгарским перцем. Я, кстати, когда их жарю, тоже немного вином поливаю белым, да и вообще какое итальянское блюдо может быть без вина. На самом деле у меня много любимых блюд, я когда по миру езжу, всё время стараюсь что-то про национальную кухню узнать, попробовать.
– Много ли путешествуете всей семьёй?
По возможности в какие-то командировки Женю стараюсь брать. Майе пока тяжело на один-два дня ездить – перемена климата, перелёты… Зато мы всей семьёй на лето уезжаем из загазованной столицы. А лето у нас начинается в мае, когда мы едем в Италию. Под городом Флоренция есть такое славное место Кьянти, где готовят знаменитое вино. Вот там мы снимаем дом на месяц и дышим свежим воздухом. В июне мы едем в Коктебель – там живёт мама моей жены. В Коктебеле мы с Женей можем немного отдохнуть, потому что Майя всё время проводит с тёщей. А в августе мы отправляемся на юг Франции – там у меня большой дом. Но всё же сколько бы мы ни катались и ни колесили по миру, дом наш в России.