начало на 1 стр.

И даже не всегда угадаешь – Блок это или Ахматова, настолько исполнение и музыка уничтожают само стихотворение.
Сергей: Татьяна сказала об «окружении», я бы поправил – «сплав». Когда вы имеете дело со стихами, которые поются, то в случае творческой удачи вы имеете не слова, положенные на музыку и исполненные артистом, а вы имеете нечто третье – сплав. Это не слова, не музыка, не исполнение, а нечто новое, цельное. И если этот сплав удаётся создать, он уже становится неразрывным и естественным. В этом случае стихи как бы обретают свойство полётности и гораздо лучшего проникновения в души слушателей. Именно к этому мы стремимся.
– Профессиональных композиторов, работавших на поле высокой поэзии, не так много – Георгий Свиридов, Микаэл Таривердиев. Сейчас – Владимир Дашкевич. А из эстрадных мелодистов вам кто-то нравится? Юрий Антонов, допустим...
Татьяна: Конечно, он в своём жанре мастер. Почему нет? У Антонова были яркие мелодии, по-настоящему шлягерные. Сегодня это особенно ясно, когда нет таких мелодий и нет мастеров. Был Евгений Мартынов яркий композитор. Давид Тухманов, который тоже касался и классики, и в эстраде очень удачно работал.
Сергей: У Раймонда Паулса были вершины, удачи такие, что, как говорится, на многих других хватило бы.
Татьяна: Марк Минков много хорошего для Пугачёвой создал. Кстати, тот же Паулс написал на стихи Вознесенского шлягер на много лет – «Миллион алых роз». Но там другая задача и у стихов была, другая задача и у исполнителей.
Сергей: Мы с уважением и восхищением к этому относимся, но нам всё-таки в голову не пришло бы «Миллион алых роз» исполнить. Это не наше.
Татьяна: Тут, понимаете, адрес другой и задачи: из-за чего мы выходим на сцену, из-за чего мы поём – всё совершенно иначе. Не для того чтобы доставить приятное или просто побалдеть. Мы хотим получить отклик души.
– Я уверен, что вы его получаете.
Татьяна: Иногда нам кажется, что да.
– Но не грустно ли осознавать, что искусство делает прекраснее лишь тех, кто изначально склонен к этому самому «прекрасному»? Вы поёте хорошие песни, а миром правят жестокость, нахрап, алчность.
Татьяна: Вы знаете, вот так иногда послушаешь что-то, даже и «последние известия», и в самом деле задумаешься: «Кому мы поём?» Но в зал приходят добрые люди, это уже какой-то естественный отбор. Кто хочет, тот приобщается. Но мы же не властелины мира, мы не можем претендовать на то, чтобы изменить породу человека. Можно лишь рассуждать, был ли прав Достоевский, который тоже думал, что словом можно исправлять мир.
Сергей: А я по этому поводу хочу рассказать один эпизод. Волей судеб меня занесло на юг Архангельской области. Относительно Москвы это север, конечно. Глухой север. Я попал в деревню Майдан на реке Устья, это бассейн Северной Двины. Я, конечно, очень люблю рыбную ловлю – и вот, в доме, предназначенном для охотников, вечером при свечах собрался местный народ. Некая Галя – медсестра местной больницы, лесоруб и охотник Коля, глава местной администрации, сельсовета по-нашему, и ещё несколько местных жителей. Это не были специально отобранные на концерт люди. Да и сам я специального репертуара «для людей попроще» не имею – пою то, что пою. Я исполнял им «Переведи меня через Майдан», «Там за рекою лошади бредут», «Александру», «Под музыку Вивальди»… И вдруг охотник Коля говорит: «Сергей Яковлевич, как же получается так – чего не споёте, всё про нас?» – и слёзы у него на глазах. Вот это такой был вечер для меня очень важный. Оказалось, те произведения и те стихи, о которых мы думали, что они для элиты, для специально подготовленных людей, общепонятны и востребованы душами простых людей. И контакт с публикой, который возникает (или же не возникает) зависит не от уровня образования, а от степени развитости души. Зачастую это вообще не связано с эрудицией. И так получилось, что я столкнулся с людьми, богатыми душой, в этой, казалось бы, забытой Богом деревушке Майдан на северной реке Устья.
Татьяна: Помните, когда умер Пушкин, сколько простых людей пришло его хоронить! А ведь не было ни радио, ничего. Он – аристократ, дворянин – писал как бы для своих. Но тысяча простых людей его провожала. И это было необыкновенно, тогда ведь населения мало было. Как люди узнали, почему пришли? Да потому как считали, что он свой.
– Гроб Толстого тоже многие простолюдины несли.
Татьяна: Да, слово для русской души, честное и верное слово, не имеет границ. А что так много есть в мире зла, о чём вы сказали, что ж тут поделаешь? Мы не всесильны…
Сергей: Но мы столкнулись с интересной закономерностью: когда попадаем за Урал – чем дальше на север или на восток, тем больше людей, готовых к человеческому общению. У этих людей более открытые души. Я не знаю, может, это связано с тем, что жизнь непростая, суровая – и люди как-то быстрее открываются друг другу. Но как же нам было душевно, комфортно в том же Сургуте.
Татьяна: Здесь у вас в Сибири какая-то особенная открытость. В столице-то думают, что на севере люди суровые такие, замкнутые. Нет, они открытые, доброжелательные, свободные, никакого стеснения, легко вступают в разговоры. И в то же время это не развязность, а такая, знаете, свобода свободного человека, доброжелательный интерес. И взаимоуважение.
– Думаю, вдали от центра и на юге не только от солнца тепло. Воспетая вами Бричмулла, где жужжит «вечная пчела»…
Татьяна: Да, это правда, на юге – сердечные отношения. Там сосед бывает ближе родственника.
Сергей: В данном случае под «югом» мы не столицы подразумеваем...
Татьяна: …а центр, большие города – Москва, Питер. Коренное население там платит жуткую цену. Масса приезжих, они прибывают как оккупанты, им на Москву плевать, это как бы транзитный пункт – и поэтому здесь можно сделать всё что угодно. Москвичи теперь тоже озверевшие, злые, потому что народу всё время много, суета – и Москвы той, в которой раньше жили люди, уже нет. «Куда бедному крестьянину податься?», как говорил Светлов. В коммунальной квартире жить можно, но спасаться негде. А здесь у вас, среди просторов, вольготно.
– Верите ли вы в судьбу? Или вам кажется, что происходящее – лишь «стечение обстоятельств»?
Татьяна: Я в судьбу верю. Например, когда летаю, ничего не боюсь. Если чему-то суждено случиться… Понимаете, не окажись наш любимый актёр Юра Степанов в том злополучном месте, где-то в другом его настигло бы. А когда подорвали «Невский экспресс», там же одна оказалась женщина, которая до этого избежала совсем другое покушение. Бывают какие-то очень странные совпадения.
– Набожность с возрастом не возрастает? Вы оба физики, кандидаты наук – чем не предпосылки для материализма?
Сергей: Я живу с ощущением того, что всё-таки существуют какие-то высшие силы. Наличествует нечто, всё про всех знающее. В человеке это «нечто» выражается в том, что мы называем совестью. Я верю в то, что в каждом из нас подобное начало, связанное с совестью, обязательно существует. У кого-то это более ярко выражено, у кого-то вообще задавлено. Но всё-таки есть – и докопаться до высшего начала можно в любом человеке. Извините за громкие слова, но тем, как мы поём, о чём поём, мы как раз и обращаемся к лучшей части души.
Татьяна: Мы сейчас летели в самолёте с отцом Андреем Кураевым. Он к нам подошёл, подарил свою книгу и сказал спасибо. Казалось бы, он мог предполагать, что мы не воцерковлённые люди. Но я думаю, что человек, занимающийся творчеством, любым, не может быть неверующим. Однако эта вера особенная. Ты не просто ходишь в церковь и слушаешь наставления. Какие-то вещи тебе сама жизнь, судьба, Бог даёт как выбор – и свой выбор ты делаешь согласно Богу, который в твоей душе. Жить без Бога в душе и заниматься творчеством, мне кажется, невозможно.
Есть такой знаменитый атеист – Ричард Докинз. Написал он книгу о том, есть ли Бог. И вообще он состоит в такой бесконечной дискуссии со всеми. Так вот, даже Докинз, составивший анкету из семи вопросов, самого себя, непримиримого борца с богоискательством, отнёс к 6-й категории, где говорится: «Возможно, что-то есть. Я в это верю». А если уж совершенно ни во что не верить, так, по-моему, очень трудно жить.
И потом – существует масса нюансов… Вот, например, католическая церковь выступает против искусственного осеменения и т.д. Так ведь это же Бог велел учёным постигать материю. Раз они делают эти открытия, то только потому, что Он так хотел, если уж переводить на какой-то вульгарный язык. Поэтому остановить прогресс невозможно. Другое дело, если у человека есть Бог, у него и ограничено понятие хорошего, которое он может сделать, дабы не навредить кому-нибудь. А когда дьявол в душе, такое тоже ведь есть, то для плохого границ нет. Именно плохое – безгранично, потому что тебя не остановит ничто, если ты во власти дьявола.
Честно сказать, мы были возмущены, когда нашу сборную повели в церковь перед Олимпиадой. Нам показалось это возмутительным.
Сергей: Лицемерие, враньё!
Татьяна: Понимаете, чтобы пойти в церковь, человек как минимум должен знать Нагорную проповедь Христа, должен прочесть Евангелие, должен знать Библию. Они же ничего не читали и не знают! Это же грех великий – прийти в церковь без надлежащего знания. Знать Библию, прочесть Евангелие обязан каждый образованный человек. Это история человечества, там столько про нас сегодняшних! Я и Коран тоже прочла, мне было интересно. Вульгарное же использование церкви идёт во вред вере. И если раньше клялись коммунистической партии, ходили в Центральный Комитет, то сейчас как бы нашли замену. И что получилось? Вон какой провал постыдный в Ванкувере! А ведь такие вещи больно бьют по всему обществу.
Сейчас мы Андрея Кураева начали читать. Конечно, это интеллектуал, умница. То, как он говорит, как старается, чтобы церковь стала прогрессивным институтом для нравственности общества, можно только приветствовать.
– Вы будто бы повенчаны каким-то судьбоносным совпадением. Я о 8 марта говорю и 31 декабря – ваших днях рождения.
– (Смеются.) Татьяна: У нас сын на старый Новый год родился. Брат мой – 1 сентября, это тоже Новый год по старорусскому стилю. Вот такие странные переплетения… В принципе, мы бы и не праздновали, наверное, 8 марта, если б не день рождения Сергея. А Новый год мы отмечаем независимо от моего дня, мы быстренько-быстренько за 15 минут за Таню выпиваем… (Смеётся.)
Сергей: Самые лучшие праздники у нас бывают устроены экспромтом, просто если кто из друзей приехал издалека или из-за границы. Праздники-импровизации, от душевного порыва, запоминаются больше всего.
– Когда-то давным-давно вы пели про ёжика резинового, который «шёл и насвистывал дырочкой в правом боку», а ваш маленький сын бегал со свистулькой и подпевал.
Татьяна: Да, он пел с нами. Один раз у нас был такой опыт. Мой папа прилетел из Душанбе – и как раз позвонили с телевидения, пригласили нас в какую-то передачу…
Сергей: …в программу «Москвичка»…
Татьяна: …и попросили, чтобы Саша тоже был. А мы ещё только написали песню. Я говорю: «Да нет, что это мы его поведём». Папа стал просить: «Ну, доченька, пусть бабушка увидит, нам приятно». И мы его взяли, он с нами пел «Ёжика». А мы должны были ещё две песни спеть. Он встал в углу и говорит: «Что это вы три песни, а я одну?!» И мы поняли: никогда больше! Потом он пришёл в садик, его там встречали как героя, и мы поняли, что испортим так парня. Мы его даже несколько задавили, так старались, чтобы он был как все. В школе они, например, учили песню о маленьком трубаче, и поскольку у Саши хороший слух и голос, учительница хотела, чтобы он запевал. Категорически отказался! «Я такой как все, я не буду петь». И сейчас мы его не можем допроситься. Он вообще хорошее образование получил, музыкальную гнесинскую школу окончил. Отец его просит: «Ну, сочини что-нибудь!» А у него, конечно, страх перед авторитетом отца, что он снизит вдруг планку…
Сергей: Критически очень он к себе относится.
Татьяна: В общем, воспитали мы Сашины комплексы, да.
– Он в Европе живет?
Татьяна: В Америке. Он женился на американской барышне, которая выучила русский язык. Их дети тоже говорят по-русски, и он просто костьми ложится, чтобы они знали нашу культуру. Это колоссальный подвиг, когда люди живут за границей, а дети знают родной язык. Саша всё время говорил: «У русских аристократов дети говорили же по-французски, а теперь мои дети живут за океаном, я – преподаватель русского языка…» Там же он учил американцев.
– А в каком штате они живут?
Сергей: Штат Мэриленд. Недалеко от Вашингтона. У нас есть репертуар на троих – и Саша, когда приезжает в Москву, с нами выступает. В Америке мы тоже втроём поём, иногда даже вдвоём с ним. И это отдельное чувство, отдельное удовольствие, когда ты поёшь со взрослым сыном, который поёт с тобой не потому, что он твой родственник, а потому что он довольно-таки…
Татьяна: Он мастеровитый.
Сергей: Опытный артист, скажем так. А на гитаре он играет, я считаю, лучше меня.
– Ну, это вы преувеличили слегка. Кстати, у вас по-прежнему остаётся нестандартный, отличный от всех, строй гитары?
Сергей: Да, конечно.
– Нравится ли вам Америка?
Татьяна: Там есть много очень хороших черт – и русские, которые там бывают, этим пользуются. Америка исключительно простая страна. Она проста для жизни, для быта, всё так устроено, чтобы ты не тратил нервы ни на что. Вот наша приятельница переехала в Америку и купила ателье. Малый бизнес открыть – это пойти в коммуну и заплатить пять долларов. Мы тоже смогли зарегистрировать, что у нас есть фирма, мы выступаем. Ничего вообще не надо – только плати взносы! Захотят тебя проверить – проверят. Всё. Никаких издевательств. Но если тебя «накроют», что ты соврал, это останется на всю жизнь. Тебя будут всю жизнь проверять.
Есть, конечно, и отвратительные черты в американском обществе, с чем русскому смириться просто невозможно. Это страна, во многом основанная на доносничестве. И наш сын не захотел работать в университете, поскольку вся университетская система основана на доносах, когда студенты «стучат» на преподавателей, а преподаватели друг на друга.
Сергей: Просто у нас с ними разные культуры, они это не окрашивают так эмоционально. Они это называют законопослушным поведением. Если один студент списывает у другого (во-первых, ему и не дадут!) – и получает такую же хорошую оценку, то этот другой справедливо возмущён: он работал, а потом они окажутся на одинаковом уровне. Это несправедливо, как он считает, и в этом есть резон.
Татьяна: И есть разница между тем, как в обществе нормальные люди живут и тем, как государство устроило порядки в том же университете. Это несовпадающие вещи. Там наш коллега переодевал спортивные штаны на теннисном корте, надел шорты – его забрали в полицию. Он даже не понял, за что. А проходила женщина, увидела, как он переодевается, «стукнула» – и его забрали. Он потом вышел и говорит ей: «Ты что, с ума сошла?» Она: «Да у меня плохое настроение было».
Америки разные. Америка и такая есть, как КСПэшники наши, где люди поют, не гонятся за богатством. Это в основном учителя какие-то. Наши американские друзья жили в коммуне 17 лет, у них была общая касса, они сообща растили детей, снимали совместно какой-то комплекс квартир и растили. Не кибуц, конечно, но что-то вроде того. И взаимная выручка там полная, они друг другу в долг дают, поддерживают. С таким слоем мы тоже там встречались.
– Согласны ли вы со словами Эльдара Рязанова: «Осень жизни, как и осень года, надо не скорбя благословить»?
Татьяна: Это по-христиански мудрое отношение – принимать всё. Ужас состоит в том, что человек стареет телом, оболочкой, а душа-то остаётся молодой. Вот этот конфликт очень тяжёл. Сам Эльдар Александрович остр умом, он интересуется всем, а ноги уже плохо ходят – и досада такая возникает на самого себя, на эту немощь. Но мы ещё не достигли полностью такой «нирваны»… (Смеётся.) Мы не думаем об этом.
Сергей: Вообще такие люди, как Эльдар Рязанов, восхищают молодостью своей души. Таким же живчиком был и Зиновий Гердт. И дай Бог здоровья ещё Петру Ефимовичу Тодоровскому, потрясающему человеку, ему уже за 80, он участник войны, но когда ты с ним общаешься, об этом совершенно не думаешь. Главное, он любит пошутить, у него есть такие прибаутки, ещё с молодости оставшиеся, он и на ходу импровизирует. А уж когда берёт в руки гитару и мы с ним вдвоём играем, это просто счастье. Он про себя говорит: «Когда я не работаю, мне становится скучно, я резко старею. Но когда я на съёмочной площадке, меня девушки любят». (Смеётся.)
Татьяна: Самое плохое в солидном возрасте не только болячки, которые подступают, а то, что истаивает круг вокруг, умирают друзья. У нас в основном старшие были друзья, мы с Зямочкой Гердтом братались много лет очень тесно, и меня иногда охватывал настоящий ужас: боже мой, неужели нам придётся говорить ему «прощай»?! С годами так много ушло важных таких людей и таких хороших, что если вернуться к вопросу о вере, там такая хорошая компания уже собралась, что, в общем, не скучно будет. Юлий Ким как раз этому посвятил несколько недавних стихов: мол, а чего бояться?
– Ваш характер с годами меняется?
Татьяна: Ну, Серёжа более ворчливый стал, я считаю.
Сергей: Да ладно тебе, даже и не знал об этом! (Смеётся.)
Татьяна: Я ему говорила об этом, он просто решил «не помнить», под склероз прячется.
Сергей: Ну, когда ты критикуешь нынешнее время и, естественно, молодых людей, то ловишь себя на мысли: а не стариковские ли это ворчания? Одно от другого трудно отделить. Должен сказать и то, что в возрасте, в котором мы пребываем, я нахожу очень много положительного. Мне кажется, прелесть заключается в том, что ты любишь природу, изобразительное искусство, красивых женщин, но именно в нынешнем возрасте со своим опытом ты можешь в полной мере насладиться пониманием и знанием природы, жизни, можешь по-настоящему оценить в человеке его душевные качества, отмести всё наносное. И только в этом возрасте ты можешь внутренне посмеяться над человеком, который что-то из себя изображает, пыжится, пытается слыть, а не быть. Ты видишь это насквозь. В то же время ты начинаешь ценить в людях чувство собственного достоинства и в себе это тоже культивируешь.
– Вам понравилось, как Людмила Гурченко исполнила песню «Когда мы были молодыми»?
Сергей: Ну, она не один раз её исполняла. Были у неё очень удачные вариации. Она великая артистка, и, может, её исполнение отличается от нашего, но она большая личность и имеет право на свою интерпретацию. Вообще, мы с восхищением относимся к таланту Людмилы Марковны.
– Хочу спросить ещё про Елену Камбурову.
Татьяна: Это очень близкий нам человек.
Сергей: Близкий и по жизни, и по творчеству. Елена Камбурова проповедует тот же подход к поэзии, что и мы. И пусть музыку она не сочиняет, но всё равно как бы является соавтором всех исполняемых песен. Она настолько присваивает песню Кима, Гладкова или Дашкевича, что это становится песней Елены Камбуровой. И даже в случае с Окуджавой, которого она исполняет с полным пиететом к автору, происходит так, что это становится песней Камбуровой.
– Ходите ли на выборы? Или «да ну их»…
Татьяна: В последнее время, когда с особым рвением стала действовать партия власти, «да ну их» – это точно. Меня просто потряс один из их лидеров, всем известный «новатор». Страна наша пережила лысенковщину, но, похоже, не изжила её. Сейчас появилась такая мода, когда богатые люди и члены партии подписывают соавторство в изобретениях других людей, учёных. Вот и вышеупомянутый господин с усами подписался, что он соавтор некоего господина Петрика, малообразованного человека, который лаборантом поработал когда-то в МГУ на физфаке. А вообще он психолог по образованию. Значит, этот Петрик заявил вместе с господином партийцем, что они очистят всю воду для россиян. Правда, им надо для этого получить 15 миллиардов рублей, ведь они якобы фильтры какие-то изобрели. Учёные дают экспертизу, что всё это лажа, что ни черта они не чистят. А партиец выступает с заявлением. Ну, кто ты такой, кроме того, что ты член доминирующей партии? Да для учёных это – тьфу, а он из-за этого делает заявление, мол, какие у нас плохие учёные, не дают дорогу прогрессивным идеям! И ещё создали, он говорит, отдел борьбы со лженаукой. Это сегодня, когда снимают сглаз, когда магнитят, заряжают воду… Это же мракобесие! Советская власть, что бы ни говорили, дала бесплатное образование, воспитала класс учёных – и учёные жизнью своей выступают за то, чтобы жульё всякое не уничтожало цвет науки, как уничтожили при Сталине Николая Вавилова. Мы пережили уже годину, когда наши физики-теоретики писали работы «Роль Сталина в развитии теоретической физики». Такое у нас уже было. Всё, мы эту тему прошли. И негоже… Но ведь опять в «руководящую и направляющую» все записываются, чтобы делать карьеру, чтобы быть поближе к благам. Тоталитаризм в другом виде – вот что это такое.
Сергей: Да, это вызывает всё более негативные чувства и большую тревогу за наших детей, за внуков. Так называемый «административный ресурс» используется на все сто, мы с этим сталкиваемся сплошь и рядом. Мне кажется, это очень недальновидный и не мудрый подход. Казалось бы, наоборот, нужно создать условия для того, чтобы конкуренция работала и в политической области.
Татьяна: Они хотят, чтобы они и их дети были в порядке, поэтому-то все дети уже рассованы по высшим эшелонам, все упакованы. Даже царь своих не сажал детей так, как они сажают. Ну, народ же это видит. Значит, ни фига эта Россия не интересна, плевать им на эту Россию. Не лучших отбирают из Красноярска или из Иркутска – нет, своих проталкивают.
Мы как бы не существуем для них. И они для нас, получается, не существуют, потому что они в своём клубе играют в свои игры, делят, пилят деньги государственные. Вот, пожалуйста, директор института Курчатова получает миллион. А доктор наук, который отвечает за безопасность России, через которого Чернобыльские проблемы проходили, получает... пять тысяч рублей! Что же это такое? Это политика или что? Секретарь, которая приносила чай в кабинет менеджера этого института, сто тысяч получает. А менеджером служила тётка, которая до этого на чулочно-носочной фабрике работала. И это институт, головной институт у нас, который строил атомные электростанции по всей стране! О чём мы говорим? Мы доктора наук спрашиваем: «Почему вы молчите? Вы Путину об этом говорите!» А он так грустно ответил: «Путин знает».
Спасибо вам, сибирякам, за Евгения Устюгова. От нас отдельная благодарность вашему краю, что такого замечательного парня воспитали.
Знаете, когда-то Александр Невский на знамени написал: «Бог есть истина». И как раз русская православная религия была основана на установлении правды. Может, конечно, мы много сил тратим, когда вот об этом говорим, но, я считаю, это врождённое, с молоком матери впитано – поступать по справедливости. А иначе никак.