начало на 1 стр.

Здесь они работают, у них стройки, дома, самолёты, корабли. Вот такой вот он человек. Мы таких немало видели. Цивилизованный человек, богатый, провинциальный, в своём городе ощущает себя по-хозяйски. И многое может себе позволить.
– Ушли мы, наконец, от пресловутых девяностых? Россия навсегда попрощалась с этим криминально-карнавальным прошлым. Или надвигается нечто похожее?
– Девяностые годы не вернутся никогда.
– Ну, пусть в каком-то смысле…
– Во всех смыслах не вернутся. Сейчас деньги иначе достаются. Они стали другими. Всё совсем по-другому, хотя я не могу сказать, что стало цивилизованно. Россия никогда не сможет жить так, как Германия. И даже не захочет.
Вот я часто наблюдал в Калининграде, как люди там как бы в шутку (но часто в интонациях слышится, что это серьёзно) хотели бы, чтобы Калининград отдали Германии. При этом они полагают, что тоже будут жить как немцы – удобно, хорошо, сыто, богато. Но ведь им тогда придётся и работать как немцам. И жить так же, как немцы. Посмотрите на небольшой германский город: в девять вечера – тишина. Лишь где-то одинокий трамвай проезжает. Всё. Город уснул, потому что нужно в шесть утра встать и идти на работу. А в пять вечера они возвращаются с работы: посидели, посмотрели телевизор, отведали кофе, может быть, раз в неделю зашли с друзьями выпить пива по кружечке в какой-нибудь кабачок, посмотреть футбол и – спать. И работать. Работать, работать, работать, работать! Наши так не захотят.
– Да, не смогут, если захотят.
– Согласен. Хотя при этом я, наблюдая сегодняшнюю жизнь России, убедился в том, что есть много русских людей, которые работают намного больше, чем даже немцы. То есть они работают вообще не покладая рук, без сна, у них постоянно разрывается телефон, они чего-то суетятся… Но эта работа настолько неэффективна, вся на нервах – и при этом построена не на экономических, не на человеческих и вообще не на разумных законах, а в основном на каких-то бессмысленных метаниях, на околоделовой суете. И от этой чудовищной неэффективности и бессмыслицы, царящей у нас повсеместно, Россия никуда не денется. Это не девяностые годы. И даже не Советский Союз. Это то, о чём мы читаем у Гоголя, что мы видим у Пушкина, что сплошь и рядом у Чехова. И оно укоренилось практически на генном уровне.
– В итоге мы – на обочине цивилизации.
– Нет, не согласен. Категорически не согласен! Категорически! Ну, что значит «на обочине цивилизации»? Это как посмотреть… Вот, в Германии, например, дистанция между комфортом и человеческим сознанием, по-моему, небольшая, иногда даже совпадает. У нас же дистанция между сознанием человека и комфортом, неким устройством жизни – гигантская. Наши люди, конечно, стали меньше читать книг, смотреть хорошее кино. Тем не менее, куда бы я ни приехал, в какой бы далёкий город ни заявился, всегда встречаюсь с просвещёнными людьми – с теми, кто хочет получать и получает хорошее образование, они прекрасно знают иностранные языки, всегда в курсе всех основных событий. Но живут очень-очень непросто.
Работая в Европе, я устал от примитивности вопросов и задач, которые там ставят перед собой даже театральные деятели, актёры, литераторы. Другое дело, что мы не просто на задворках цивилизации, а вообще на каких-то дальних планетах находимся по культуре отношений друг к другу. Могу сказать, что в Африке – в Ботсване или Намибии – люди относятся друг к другу лучше, бережнее, терпимее. Именно бережнее. Мы ненавидим соседей, мы готовы давить на клаксон и материть людей последними словами в любую секунду. У многих мужиков чешутся руки. Беспрерывно чешутся руки. Беспрерывно! Их останавливает только то, что они сами могут в ответ получить по роже. Лютая злоба друг на друга поселилась в наших городах. Злоба на тех, с кем мы по одним улицам ходим, в одних домах живём. Вот это шокирует.
И я, например, сталкиваюсь с тем, с какой лёгкостью и спокойствием люди, которые читают и любят мои книги, меня же обворовывают. Обворовывают, покупая пиратские диски и скачивая бесплатно из интернета мою собственность. Спокойно. Не задумываясь о том, что за это нужно заплатить. Наоборот, как-то даже радуясь тому, что не надо платить. Вот здесь мы действительно на задворках цивилизации.
– Эти люди многократно обворованы государством, поэтому плевать хотели на все подобные нормы и условности.
– Но они отлично знают, что я точно такой же! Что я точно так же обворован государством. У меня нет левых заработков. Я последний раз держал в руках государственные деньги, когда носил погоны, маленькие погоны матроса. Мне давали денежное довольствие в размере семи рублей. Вот это были последние государственные деньги, которые я получал. Ах, да – потом ещё стипендия в университете. Но это уже ничего не значило, потому что это было в конце 80-х, начале 90-х. Всё. Я тоже постоянно был и бываю обворован государством. Я постоянно плачу врачам в наших «бесплатных» поликлиниках. Мне беспрерывно приходится давать какие-то… что-то делать… Если с меня и не берут взятки деньгами, то какие-то подарки каким-то чиновникам, каким-то… непонятно кому. Вплоть даже до нотариуса, у которого нужно получить нотариально заверенную доверенность. Я беспрерывно с этим сталкиваюсь!
Но я ни у кого не возьму чужого. Никогда. Это невозможно. Я никогда не куплю пиратскую пластинку. Пусть даже это будет какой-нибудь диск какого-то американского автора, а я прочитал, что он заработал за этот фильм пятьсот миллионов долларов. Я всё равно этого не сделаю. Потому что нельзя. Потому что это преступление.
– Что, по-вашему, нужно предпринять, чтобы хоть как-то изменить жизнь к лучшему? Вы публичный человек, масса людей бывает на ваших спектаклях. Но вы – на культурологической, на светлой стороне «луны», а до тёмной стороны, где обитает подавляющее российское большинство, вообще никакие лучи не добивают…
– С этим ничего не сделаешь. Просто нужно самому а) не воровать, б) не лгать, что не воруешь. Ну, и жить как-то прилично. Если я декларирую некоторые житейские, нормальные даже не ценности, а просто приличные человеческие взаимоотношения и внимательное отношение к жизни – значит, я должен себя вести так же. Я так себя и веду. Мало того, я веду себя так не через силу. Мне так нравится. Я живу так, как мне нравится. Я так воспитываю своих детей. И здесь какой вопрос возникает? – вопрос любви и некоего договора. Я очень люблю родину. А с этим государством, в котором я живу, мне приходится находиться в состоянии договора. И мы договорились о нейтралитете. Я ведь, конечно, понимаю, насколько жуткая вокруг демагогия, взять хотя бы недавно отшумевшие выборы. Ну, не надо лгать, ну это же безобразие! Когда проходили выборы, я находился в Нижнем Новгороде со спектаклем. Мы просто так пошли посмотреть. Не было никого – ни черта на этих выборных участках. Не было! Только бабушки немногочисленные. Интриги у выборов нет никакой. Какая, к чёрту, мотивация? Кто пойдёт? Просто так, отметиться? А потом в том же самом Нижнем Новгороде все сидят у телевизоров и смеются, когда слышат о том, что в этот раз явка избирателей была на двенадцать процентов больше, чем в прошлом году. Ну, демагогия! Вот это государство врёт, да. Мы привыкли к тому, что оно врёт. Но есть и крайне негосударственные отношения государственных людей. Я это ненавижу, просто ненавижу! Я никогда с ними не буду общаться. Я и не общаюсь с ними. Мне не хочется с ними общаться, с теми людьми, которые говорят о том, что… Да, я обязан заниматься здравоохранением, потому что больше всего я боюсь в нашей любимой стране болеть. Поскольку это самое страшное, унизительное и безысходное дело. При том, что у меня возможностей, конечно, больше, чем у многих из моих зрителей. Да просто есть знакомые. Так вот, эти знакомые, которые занимаются здравоохранением, они сами ссут! И в России не лечатся. Даже в лучших клиниках страны. Они уезжают. У них у всех всегда есть дежурный самолёт, чтобы улететь во Францию, в Германию, в Швейцарию или Израиль. И там они лечатся. При этом они занимаются медициной. Нашей.
– А вы говорите: «диски скачивают». Тут такие дела...
– Подожди, это же частный выбор человека. Я же не скачиваю!
– Возможно, поэтому я и хочу именно вас спросить… Вот, к примеру, Василий Розанов и Антон Чехов стояли за частную жизнь, ценили её в милых мелочах. А Фёдор Достоевский, Николай Чернышевский в основном за идею «агитировали». Вы, видимо, больше тяготеете к первому типу мыслителей – прежде уважение к человеку, а не борьба за счастье человечества.
– Интересно, что тот же самый Толстой… Про него чуть ли не Розанов сказал, что Толстой был гением, абсолютным гением, но не умным человеком. Такое бывает. «Войну и мир» я читал неоднократно и полностью, кроме кусков, где он пишет по-французски. По-французски я не читаю. Там, где Толстой продвигает свои идеи и становится таким назойливым учителем, читать невозможно. А всё, что касается жизненных деталей, описания жизни семьи Ростовых, бытописания, – это прекрасно. Но как только батальные сцены да ещё какой-нибудь там господин Каратаев со своими христианскими выкладками – я это пролистываю, я уже это знаю. Мне не нужно. Это элементарно, для меня это уже понятно. Мне нечего здесь переживать. А в том, что связано с юношескими ощущениями мира, это тоже всё детально, в этом Толстой невероятно прекрасен.
Достоевский детален до невозможности. Я считаю, что самый лучший его роман – «Преступление и наказание». Он детален. Там же – блики, топор, ощущение жары, пота… Сколько денежек у него в кармане, сколько стоят вещи, можно отыскать, что три копейки стоит пирожок в трактире. Сколько стоит водка… Мы знаем это подробнейшим образом! А как только люди отрывались от реальной жизни и уходили в какие-то астралы, тут же переставали быть писателями. И философами переставали быть.
Человеку очень важна доверительность. Я это знаю точно, по себе знаю, всё-таки у меня огромный опыт выступления на сцене. Если я упускаю внимание зрителя, он встаёт и уходит. Или начинает шевелиться, засыпать и прочее. Но как в течение двух часов одному, не самому красивому на свете человеку, не с самым лучшим голосом, да ещё картавым, можно удержать внимание зрителя? Чем? Точностью. Точностью! И ещё тем, что человек внимательно слушает про самого себя. Человек про себя будет слушать сколько угодно. Про другого – он быстро устанет. Нужен спектакль, созданный по законам восприятия.
 – При желании вы могли бы, как, к примеру, любит делать Михаил Задорнов, на простых вещах воспитывать и «корректировать» аудиторию.
– Знаете, пусть попробует Задорнов поработать так, как я. Пусть он попробует хоть раз. У него не получится. Он никогда не исполнял цельного текста. Он всё время говорит какие-то миниатюры, стоя у микрофона, с листочком бумаги…
– Опять же – и «позаимствованным», говорят, не брезгует.
– В частности, я вылавливал у него и свои тексты. Но я не буду ругать Михаила Задорнова. Самое ужасное, что он делает, это пытается в чудовищном виде (утверждаю это как профессиональный филолог) интерпретировать историю возникновения русского языка. Бред сивой кобылы! Причём ещё и очень националистический, и крайне вредный.
У нас вообще в этом направлении перекосы чудовищные, аж противно становится. Я вот – футбольный болельщик. Но в какие-то моменты уже даже радуюсь, что наша команда проигрывает, – настолько устал я от ничем не оправданного патриотизма, от всей этой ахинеи.
Ну, выиграл Дима Билан какое-то там «Евровидение» – и что? Нет ведь, даже те люди, которые его никогда не слушали, кричали: «Россия, вперёд!» Что это? Откуда это квасное русофильство? Он спит рядом с холодильником, бьёт смертным боем жену, не воспитывает детей, бухает с мужиками в гараже, а тут – «Россия, вперёд!», «За Родину, за Билана!» Такой вот безумный патриотический пафос, который сейчас насаждается, меня просто отталкивает.
– Как думаете, не по этой ли причине некоторые уважаемые наши писатели однажды не пришли на званое мероприятие в Кремль? Захар Прилепин, Дмитрий Быков и Людмила Улицкая. Хотя, может, просто обстоятельства не позволили?
– Не знаю, не знаю… Меня не приглашали. Ни разу не звали, хотя, конечно, по количеству тиражей ни того, ни другого рядом поставить нельзя. А почему Улицкая не пошла, я не знаю. Я бы на месте Улицкой пошёл бы. Мне было бы любопытно. Почему не пошли Прилепин или Быков – их дело.
– Имеют ли шансы писатели вновь стать властителями дум?
– Нет. Как раньше – не будет никогда. Сейчас вообще настала эпоха, когда не может быть великих писателей. Отнюдь не по той причине, что нет одарённых литераторов, дело не в этом. Время поэзии тоже ушло надолго, может быть, безвозвратно. Никогда поэт уже не станет той громадой, как, допустим, в 60-е годы Евтушенко, Вознесенский. Это был рок-н-ролл! Они стояли круче, чем любая рок-группа. Для шестидесятников это были Beatles. А Маяковский с Есениным в своём расцвете – это вообще
Beatles с Rolling Stones и U-2, вместе взятые. Так трепетно слушали тогда поэтическое слово! Сейчас поэтическое слово не имеет значения. Оно утратило своё волшебство. Люди не хотят слышать метафору. Люди не хотят встречаться с кудесниками слова. Сейчас вообще нет великих. Нет великих политиков, нет великих учёных. Есть какие-то крупные открытия в науке, но нет Ландау. Про Ландау знали даже те, кто физику никогда не изучал. Настолько мощные были тогда фигуры. Конечно, знали Эйнштейна, Нильса Бора – настоящих гигантов мысли…
– Вместо Ландау и Нильса Бора появились Бивис и Баттхед.
– Но даже Бивис и Баттхед не так известны. Вспомните 60-е, 70-е годы, 80-е даже… Великие шахматные матчи. Шахматисты были гипергероями. Мегазвёздами! Даже для людей, которые никогда не играли в шахматы.
– Компьютеры окончательно добили весь шахматный романтизм.
– Нет-нет, не в этом дело. Просто такая эпоха была – всеобщей заинтересованности. А сейчас любой политик, который пытается претендовать на то, что он великий, тоже обречён на неудачу. Уже не будет де Голля. Никогда не будет нового Рузвельта или Черчилля. Даже и Маргарет Тэтчер не будет. Кто пытается претендовать на величие в политике, сразу же начинает выглядеть на фоне мирового пространства карикатурно. Берлускони – чистый клоун. Джордж Буш – абсолютный идиот.
– Да и Саркози со своей сексуальной Карлой…
– Ну, да. Когда он там начинает размахивать руками, тоже становится похож на клоуна. И как только наш бывший президент претендовал на какие-то мощные и нетленные высказывания, тоже он вызывал у людей раздражение. Новейшая история – не время для величия.
– Наш бывший – это Ельцин?
– Пусть каждый решит сам – кто. Могу лишь предположить, что Коль, Коидзуми, Ширак – это были последние из могикан, из крупных…
– Раньше народ был наивнее. Не было глобально выстроенного мира, глобальной информации. Сейчас интернет всё про всех знает, какое уж там «величие».
– Я могу лишь повторить то, что сказал. Я в этом совершенно уверен. Но почему это так – не знаю. Я же ничего не объясняю. Вот вы мне сказали про Захара Прилепина, мол, писатель такой приличный. А я не смог читать его книжки. Не смог хотя бы уже потому, что чуть ли не в каждом интервью в интернете он постоянно поливает меня грязью. Я не понимаю – почему? Я ведь даже не знаком с ним. А как вы думаете – почему так? Что это может быть? У меня-то нет претензий к Захару Прилепину, я про него не высказывался.
– Может, что-то типа ревности? Как раньше говорили, «завидки берут».
– Уж и не знаю. Вот его пригласили на день рождения к Путину, а меня нет. И меня не приглашали во власть. Ни разу никто не приглашал.
– Да рано ещё...
– Ну, слушайте, Захар Прилепин-то помоложе меня будет! Почему же он так себя ведёт, какие претензии у него ко мне? Даже если художественные… У меня большие художественные претензии к целому ряду сегодняшних писателей – и что с того? Видимо, есть у него какая-то другая значительная причина. Думаю, очень сильная концептуальная претензия к тому, что я делаю. Иначе объяснить не могу. У меня ссылка была на его блог. У нас же там одно и то же издательство – «АСТ». И он говорит: «Наконец-то у меня тиражи такие же, как у Гришковца». А я и не знаю, какие там тиражи у Прилепина. И спросил: какие? В издательстве «АСТ» мне говорят: «Женя, у него сигнальный тираж книги двадцать тысяч, у тебя – сто». Так зачем все эти злопыхательства? Писатель – это же такая чудесная профессия. Я когда пять лет назад написал первую книжку, ощутил прямо счастье! Потому что ты один работаешь над книгой. И самое чудесное, что тебе никто не может помочь в этом труде. Стало быть, если тебе никто не может помочь, значит – никто не может и помешать. Никто! Ты один – и ни от кого не зависим. Написание книги, вообще писательский труд – это нечто кристальное, абсолютно прекрасное. Даже если я пишу то, что люди оценивают как смелые вещи, я не ощущаю момента преодоления страха. Это просто чудо какое-то! Такое по-настоящему счастливое занятие.
Но вот поехал я в первый раз на книжную ярмарку и встретился с большим количеством писателей… Всё, я для себя поставил жёсткий крест. Больше я никогда не общаюсь с писателями. Иначе я и дальше буду сталкиваться с нервным и с ревностным отношением к себе. Или с попыткой приобщить меня к некоему клановому кругу, чтобы высказать какое-то общее мнение. Какие-то альманахи, какие-то совместные пресс-конференции… Какая-то херня! Я не хочу этого. Книги – мне их достаточно. Как писателю мне больше ничего не надо. Я настолько сильно узнал театральный мир и настолько жалею, что я его хорошо узнал!.. Когда мне было 32 года, я зашёл в театр со служебного входа и узнал о том, как ужасно живёт это сообщество, этот мир. Я не хотел это знать. Я хотел любить театр. Теперь уже не очень люблю, потому что слишком много знаю. Я не хочу любить коллег и знать историю взаимоотношений в «цеховом братстве». Я не хочу знать ничего подобного...
Вот и у себя в блоге я никогда не комментирую, не говорю о других, о другой литературе, даже которая мне не нравится. Лишь изредка могу порекомендовать то, в чём я безусловно уверен, – своим читателям что-то прочитать. Могу выразить своё негативное отношение, только если сталкиваюсь с вопиющим безобразием на уровне не просто частного дела (книга – это частное дело писателя), а когда встречаюсь с некой халтурой, подкреплённой государственной мощью. Типа «художественными произведениями», как в случае с фильмом «Адмирал», – вот там я, конечно, уже безжалостен, беспощаден и даже крайне умён в своих высказываниях. С такими явлениями надо бороться, не отступая.
– Это ведь не просто «поделки» и «подделки».
– Да, когда государство внедряется, это прямо-таки госзаказ получается! Помимо «Адмирала», особой пошлостью и бессмысленностью ярко отмечен был «Обитаемый остров». Здесь я считаю своим долгом помочь людям – и стараюсь высказаться конкретно. То, что я написал по этому поводу в блоге, прочитало огромное количество людей, а потом ещё очень многие перепечатали. Тем самым я помогаю человеку в городе Магнитогорске или в городе Череповце, который пошёл на этот фильм, ему не понравилось, но он даже самому себе не может озвучить это своё мнение. Ему нужно каким-то образом получить поддержку извне, от другого человека, чьё мнение для него авторитетно, чтобы он успокоился. «Мне не нравится, и я прав». А то вокруг «события» эйфория, всеобщие восторги – и человек ощущает себя одиноким и несчастным в своём неприятии «шедевра». Именно в подобных случаях, я считаю, мне нужно высказываться. Но разбирать частные дела – увольте.
Я много могу написать, например, про книги Сорокина. Но я не буду этого делать. Не потому, что опасаюсь негативной реакции, а потому что есть люди – это их абсолютное право – читать и любить книги Сорокина и читать и любить мои книги. У этих людей моя книжка может стоять рядом с книгами Сорокина или Прилепина, на одной полке. Я хочу, чтобы человеку не было плохо оттого, что вдруг писатель, которому он доверяет, говорит плохо о другом писателе, который ему нравится и дорог ему. Может, для кого-то Захар Прилепин и я – оба являемся любимыми авторами. Так зачем Прилепин мучает своих читателей? Этого не нужно делать. Его неприкрытая злоба по отношению ко мне, мягко говоря, удивительна.
– Можно, однако, отнестись к этому как к некой «мелочи жизни» или странности. У вас ведь наверняка тоже есть причуды, приметы, суеверия?
– Нет, это моё, только моё, зачем рассказывать. Из своих немногочисленных ритуалов могу поведать лишь об одном – перед выходом на сцену я обязательно проверяю, застёгнута ли ширинка. Передёргиваю даже иногда молнию, чтобы подстраховаться.
– В противном случае трудно будет замять пикантный скандальчик.
– Скажу больше: в третий раз на грабли не хочется! Дело в том, что за свою многолетнюю практику я два раза отыграл спектакль с расстёгнутой ширинкой.
С тех пор на спектаклях «Как я съел собаку» и в сегодняшнем, где играю в тренировочных штанах, на брюках ширинки вообще нету! Но я всё равно делаю перед выходом вот такой вот жест, как бы имитирующий…
– Майкла Джексона?
 – Да, типа того!
– Жалко, кстати, вам Майкла?
– Очень. По-моему, это пример самой несчастной и чудовищно одинокой жизни. Настолько одинокой и несчастной, что больше никому не пожелаешь. К концу жизни от всего этого горя он не очень-то был похож на человека. И уж тем более – на свои детские фотографии. Такое фатальное одиночество не дай Бог никому испытать.
– Вспомню тогда Франциска Ассизского…
– А я ведь был в Ассизе и даже трогал его рясу! Это любимый мой святой. Подлинный, настоящий, искренний человек был.
– Самая знаменитая его фраза – «Верую, Господи, ибо это нелепо». Пусть даже и «смихаилзадорнил» он её у Тертуллиана. Вы могли бы подписаться под ней?
– Да, без сомнения. Не буду сейчас трактовать понятие веры, хотя сегодня на спектакле как раз буду говорить о вере. Я понимаю, что жизнь – непостижима, непонятна. И в то же время жизнь – то, чем стоит заниматься.