начало на 1 стр.

Всё должно происходить динамичнее. Люди быстрее соображают, быстрее считывают то, над чем ты предлагаешь им задуматься и о чём поговорить со сцены. Мне кажется, именно в динамике есть очень существенное отличие. Оно естественное и вовсе не свидетельствует о том, что «хуже», а что «лучше». В прежние времена люди приходили в театр, успев приодеться перед спектаклем. Они специально готовились к театральному действу. А сейчас это просто в режиме твоего дня: зарядка, работа, театр, спорт, ужин… Это всё твой режим. Слава Богу, что театр ещё присутствует у многих в текущем расписании.
– А вам какое время интереснее? Когда вы были моложе, но сама жизнь – во многом строже? Или же сейчас, когда появилась свобода, но вы пришли к пониманию, что суетиться не стоит.
– То, что суетиться не надо, мне было с самого начала понятно, при любом строе и при любом режиме. Суетящийся человек никогда не выигрывает. Он всегда в арьергарде.
Что касается того времени, советского, и нынешнего… Мне бы хотелось в сегодняшнее время привнести серьёзность. Не так, чтобы всё было беспредельно и атаковалось совсем уж «влёгкую». За этим выкидываются очень большие ценности, мне кажется. И, конечно, сейчас режиссёров очень мало достойных, которые пользуются уважением у артистов. Крайне мало. Практически никого.
– Можете сказать, кого из режиссёров уважаете вы?
– Никого не уважаю! Ни-ко-го.
– Есть причины?
– У меня причины совсем не личные. Я хочу от режиссёра получать то, что должна получать от режиссёра артистка. Я давно уже сама себе режиссёр. Не потому, что я такая наглая и самоуверенная. То, что я приношу на репетицию, намного качественнее и профессиональнее, чем то, что мне приносит режиссёр после так называемой «бессонной ночи».
– Я знаю, что эстрадные певцы часто ищут в зрительном зале глаза, за которые можно было бы «зацепиться» и через них вести диалог со всеми...
– Нет. Я очень боюсь видеть чьи-нибудь глаза. Предпочитаю, чтобы зал был невидимым, чёрным... Знаете, однажды, ещё в училище на экзамене по актёрскому мастерству, я играла какую-то роль, и, надо сказать, хорошо играла. И вдруг увидела заплаканные глаза одной студентки – так она сильно переживала. И я тоже расплакалась, поняв, что она почувствовала, глядя на меня. Так я не смогла больше играть и ушла с экзамена. Меня вообще нельзя жалеть – это для меня погибель.
– В одном из интервью вы заявили: «Я кошка, которая гуляет сама по себе».
– Ну, а что делать? А с кем мне гулять, если не с кем? Я бы гуляла с кем-нибудь...
– Но ведь другие же «гуляют».
– Гуляют, бедные, я им очень сочувствую.
– Вашу жизнь хоть как-то разно-образит то, что есть в артистическом мире ещё и ЕКАТЕРИНА Васильева? Бывали, может, какие-то трагикомические случаи?
– Бывали, конечно. Но лично мы не знакомы. Хотя и играли с ней одну и ту же роль. Она ушла из проекта, из «Орестеи», а я пришла туда – и эту роль огромную играла. Несмотря на то, что мы с ней никогда не встречались ни по работе, ни «в жизни», могу сказать, что она очень-очень интересная актриса. Тоже, в общем-то, мало раскрытая, на мой взгляд. Но, наверное, ей всё-таки больше повезло с режиссёрами. А мне меньше.
– А о своих партнёрах по сцене, по съёмочной площадке что скажете?
– Мне все мои партнёры нравились очень. Сейчас, со временем, я могу оценить их истинную величину. Конечно, намного выше они становятся. Тогда я просто пугалась, боялась их, но тем не менее каждый день выходила с ними на сцену. И Папанов, и Миронов, и Ширвиндт, и Державин, и Гердт; и в Маяковке – Джигарханян, Самойлов. И ещё масса артистов, с которыми я играла в спектаклях и в кино снималась, великих артистов: Смоктуновский, Леонов. Это так просто не проходит. Это мой бесценный багаж, который сейчас многим артистам просто неоткуда взять. А у меня он есть.
– Труд большого артиста очень нелёгок. Многие буквально сжигают себя на сцене. Как Андрей Миронов, как Виталий Соломин…
– Это очень тяжёлый труд. Титанический просто. Труд насколько тяжёлый, настолько же и обесцененный. Я имею в виду отношение к нему. Намного больше ценятся у нас музыканты, танцоры, художники. А артисты – так как-то… А ведь это по-настоящему живое творчество. Это то, что дышит сейчас, сегодня, в данный момент. Уже завтра этого не будет. А если будет, то совсем по-другому. Я даже не знаю, с чем это точнее сравнить. С самым живым, что есть. Это самое живое искусство. И, конечно, нет артиста, который берёг бы себя на сцене, я таких артистов не знаю. Это происходит помимо тебя, само собой, это уже твоя суть.
– Ну, а если, к примеру, на гастролях занеможете где-то в дороге…
– Играем всё равно! Господи, да это сплошь и рядом происходит. Это очень тяжело и даже страшно. Стараешься себя беречь как-то, но это всё равно происходит. То отравишься, то простудишься, температура бывает бешеная, давление подскакивает, перелёты бесконечные. Сейчас у нас тоже турне, мы едем из Москвы до Сахалина, 10 спектаклей – 10 городов. И как продержаться, чтобы мы все были здоровы, весь наш небольшой коллектив? Это, в общем, наша основная гастрольная задача.
– Лично у вас какие-то маленькие секреты есть? Может, дома восстанавливаетесь как-то по-особому? Йога, диета...
– Ну, дома-то я восстанавливаюсь. Ещё как! Я дома много занимаюсь спортом. И йогой занимаюсь, и боксом, и у меня всё под рукой. А здесь, в дороге, конечно, одна скакалка резиновая, которую я туда-сюда тягаю. Но всё равно что-то пытаюсь делать. Хотя главное – это, вообще-то, сон. Потому что ничто нас так не старит и не ослабляет, как отсутствие сна.
– Ваш дом – это квартира или загородный особнячок?
– У меня маленькая квартира в Москве.
– А «бокс» – это висящая груша?
– Нет, бокс – это стоячая груша. Большая такая, стоящая на колёсах штуковина.
– Кто вам подсказал столь нетривиальную идею?
– Я сама очень хотела научиться боксировать. Всегда ненавидела этот вид спорта, а когда сама начала, я в него влюбилась.
– Явно это не для драки и не для самозащиты.
– Нет-нет! Это ты бьёшь по своим слабым местам. Я, по крайней мере, так ощущаю.
– Но стресс снимается? Слышали же о японцах, бьющих при входе на предприятия копии своих начальников?
– О, не то слово! Но у японцев так это всё умозрительно, как-то тупо, мне кажется. У нас более эмоционально, что ли… То есть ты работаешь больше с самим собой. Ты эти удары наносишь по себе, а не по тому, кого ты не любишь.
– А если вам из спорта нечто как болельщику предложить? Высидите хотя бы 10 минут или вас абсолютно не захватывает?
– Нет, мне не интересно. Я не азартная вообще. В спорте мне нравится смотреть на красивых девушек, которые занимаются художественной гимнастикой, легкой атлетикой. Но только если это великие спортсменки.
– И вы не знаете, кто такой Гус Хиддинк?
– Нет, знаю! Тренер нашей футбольной команды.
– А, допустим, Мария Шарапова?
– Знаю-знаю, большой теннис, конечно. Очень красивая и стильная девушка.
– Рискну предположить, что вы часто посещаете салоны красоты.
– Нет, я поклонница радикальных методов омоложения. Никакие кремы от морщин, поглаживания и массажи не помогут. Надо начинать заниматься своей внешностью лет с 25. Потихонечку, чтобы потом организм не испытывал бешеный стресс во время различных процедур или диет. Если бы раньше пластическая хирургия была того же уровня, как сейчас, я бы ещё тогда начала делать операции. Недавно увидела в каком-то журнале свои старые фотографии. И где они их только выкопали! У меня на фото мешки под глазами висят на пол-лица, как у старого бульдога. А мне там всего-то лет 30.
– Что для вас работа в телесериалах?
– Я уже втянулась. Приходится за один день снимать несколько серий. Интересно становится, когда раскрепостишься, и тебя уже не держит текст. Первое время боялась, что не смогу осваивать так много текста. Теперь понимаю, что это ничего не стоит. Я его прочитываю и через минуту уже знаю. А дальше существую в свободном полёте. Конечно, есть режиссёр, но очень многое я предлагаю сама.
– Говорят, вы вспыльчивая женщина...
– Не сдерживаю себя, когда это касается моих детей: когда они не так оденутся, когда не так скажут, не то сделают. А по поводу других людей – я никого, надеюсь, не обидела. А если обидела, то очень виновата. Недавно вот вспылила против одного режиссёра. Начала какую-то кампанию против него. А потом он как-то пришёл, и мне показалось, что его уволили. Боже мой, как я перепугалась! Пошла умолять, чтобы его не трогали, стала с ним дружить, встречала хлебом-солью, целовала...
– А вы не хотели бы попробовать себя в режиссёрском качестве?
– Я – артистка. По-иному на хлеб зарабатывать не могу и не хочу.
– Кто был вашим самым любимым сценическим партнёром?
– Пожалуй, Зиновий Гердт, с которым мне, к счастью, довелось много общаться. Мы играли с ним вместе в «Закате» Бабеля в постановке Олейникова, провели много часов вместе – и на какие только темы не говорили! У него было всё: удивительная свобода мысли и неординарность души. В творчестве он успел представить лишь малую часть того, на что был способен.
– Какую из своих ролей считаете самой удачной?
– Раневская в «Вишнёвом саде» у Леонида Трушкина в его Театре Антона Чехова... Жаль, кстати, что с однофамилицей чеховской героини, Фаиной Георгиевной Раневской, мне встретиться так и не довелось.
– Но зато вы играли её в кино.
– Точнее, на телевидении, в «Звезде эпохи». Но, вы знаете, моё уважение к реальной Раневской куда шире этой роли, потому что получилось всё-таки что-то вроде шаржа на неё.
– Столько театров сменить – и нигде не найти взаимности, как говорила когда-то Фаина Георгиевна... Вы тоже сменили много сцен. «Пятая графа» не мешала в своё время?
– Конечно, мешала. Меня буквально вынудили в Театре Сатиры в 70-е годы поменять мою фамилию. (Ицыкович. – Прим. ред.).
– Кто?
– Партком, профком и всё такое. Иначе были бы закрыты поездки за границу, мне в открытую сказали, что я стану невыездной.
– Что можете поведать о своих детях?
– Это самая моя большая забота в жизни. Я ведь отношусь к тем женщинам, которые родили поздно. У меня всё поздно в жизни случалось. По-моему, двадцать пять мне было, когда вышла в первый раз замуж. В тридцать один родила Филиппа. Потом вышла за нынешнего своего мужа, и в тридцать девять у меня родилась Лиза. Хотя сейчас это всё не проблема. Вон Лайзе Минелли уже полтинник был, когда она родила первого ребёнка, и Барбра Стрейзанд тоже... Проблема сейчас в другом – чтоб отец был нормальным и здоровым...
– Вы снялись в фильме «Болотная-стрит, или Средство против секса». Но фильм этот с сексом никак не связан. Да и вообще никогда не приходилось видеть вас в постельно-сексуальных сценах.
– Вообще-то я снималась. Например, в финской картине «Райские дети». Я там деловую женщину играла. И были довольно откровенные сцены. Но как же дотошно и по порядку режиссёр их снимал: сначала мой партнёр сверху, потом я сверху, потом он опять сверху, потом снова я сверху... – он нас мучил целую смену, вместо того чтобы отснять сначала меня, а потом его. Нет, ему надо было, пока мой партнёр не умрёт...
– В постели?
– Что-то вроде этого...
– А в жизни вы ведёте себя тоже достаточно свободно? Вот, скажем, вы были послушной дочерью своих родителей?
– О, они безумно за мною следили и очень беспокоились, что со мною станет. Я ведь старалась всё сделать по-своему. Они меня никуда не отпускали из дома, ни в какие студии, ни в кружки, хотя я всё равно умудрялась заниматься и в театральной, и в литературной студии одновременно. Они даже не знали, что я ещё в детстве клятву себе дала быть актрисой и что меня среди немногих пригласили поступать во ВГИК и в школу-студию МХАТ одновременно... Правда, школьная успеваемость у меня была очень средней, и они считали, что мне надо в первую очередь школу хорошо закончить.
– Так как же вам удалось в Москву вырваться, чтобы поступать?
– А я им после выпускного не сказала, что еду в Москву поступать в школу-студию МХАТ. Родители решили, что я на экскурсию поехала, погулять. И уже из Москвы дала им телеграмму, что поступила. Так они всё равно не поверили, думали, что я решила сбежать из дома. Даже отец за мною в Москву поехал... Кстати, я узнала об этом только по окончании института от ректора. Оказывается, отец хотел забрать документы и увезти меня домой – что это, мол, за профессия такая – «артистка»? Но его уговорили оставить меня и дать возможность доучиться. Представляете, если бы он всё-таки меня увёз?
– Когда бывали за границей, случалось ли такое, что хотелось сказать: «Вот здесь я прожила бы остаток дней своих»?
– Боюсь, знаете ли, делать поспешные выводы. Это примерно то же, что заявить: «О, это мои духи, это навсегда моё». Нет, очень страшно к чему-то привязаться, чего не знаешь толком. И не привяжешься уже, к сожалению. Но, безусловно, есть города, которые я очень люблю. Лондон, Париж, Петербург, Нижний Новгород и… где нашего царя убили… Екатеринбург. Углич ещё очень мне приглянулся.
– Раз уж слово «царь» прозвучало, спрошу: вот если бы монархия на нашей современной Руси восстановилась, толку больше было бы?
– Мне кажется, да.
– Сами-то бывали на выборах когда-нибудь?
– Очень давно не ходила.
– А Медведев и Путин вам как? Отличия находите?
– Вы знаете, мне кажется, они очень похожи. Я не вижу пока отличий, они не дают такой возможности. В чём-то, видимо, это какая-то тоже политическая линия.
– Двуглавый орёл такой получается...
– Да, они неразделимы пока.
– А высоко летит орёл? Или только отталкивается от земли?
– Ну, наш орёл, по-моему, ещё никогда не летал.
– Читать успеваете? Только в поездках, наверное?
– В поездах-самолётах успеваю, дома тоже бывает. Летом мало работы – и летом читаю, хожу на выставки и вообще веду какой-то «приличный» образ жизни в свободное время.
Читаю Улицкую. С удовольствием перечитываю «Сто лет одиночества». Мне сейчас хочется таких долгих больших романов. А для души у меня всегда есть Хемингуэй, которого я безумно люблю и к которому всё время возвращаюсь. Мне нравятся также Моцарт, Шопен и Рахманинов. К тому же я родилась под знаком Рыбы. Я верю и в гороскопы, и в предсказания. Люблю цветы и очень чувствительна к запахам. В принципе, нормальная женщина.
– Что-то огорчило в последнее время? Чемодан в дороге не пропадал?
– Да чемодан – это всё мелочи! Мне жаль наши города, которые непрезентабельно выглядят. Примерно так, как сегодня выглядел Красноярск. Я испытываю при этом огромный стресс. Я хочу любить наши города. А за что их любить? Они ни на что не похожи. Ни на что! Очень досадно. А ты едешь по своей Родине, которую хочется обожать. Но как полюбить?
– Признаюсь честно, слегка удивлён. Красноярск – один из самых «пригожих» центров Сибири…
– Не знаю, может, мы просто не видели те места, которыми вы гордитесь. В принципе, это ведь и географический центр России. Я вижу из окна гостиницы мощную реку и понимаю, что это огроменная страна. И я стою в её центре. Это меня, конечно, возбуждает. Но как-то всё очень уж серо.
– Вас гостиница «Красноярск» приютила?
– «Октябрьская», наверное. Тут недалеко от Музыкального театра. Длинная такая, мы всегда там живём.
– Ещё немного о личном. Очень популярен сейчас в определённых кругах Comedy club, и есть там такой – Гарик Мартиросян. Когда вы слышите «Мартиросян», вспоминаете ли своего второго мужа? Или вообще никакой реакции не происходит?
– Мы с мужем в прекрасных отношениях. Мы с ним встречаемся, часто проводим время вместе, всё у нас замечательно. Но этот вот упомянутый вами Мартиросян ничего у меня не вызывает. Это для меня какая-то полная непонятность – чего там такого в нём есть, чтобы он был так любим многими. Не знаю, что он такое сделал. Вот взрослые мужчины выходят и начинают гнать волну… Ну, я понимаю, когда есть импровизаторы. Тот же Ургант мне нравится, я понимаю, что у него есть этот дар под кодовым названием «Ширвиндт», когда это всё происходит здесь и сейчас, когда это не задумано, не продумано, не заготовлено. Это я понимаю и ценю. Но когда просто взрослые дядьки вот такие пузатые выходят и рассказывают анекдоты, и сидит огромный зал, который слюни пускает, мне за них неловко.
– На телевидении много шума вызывают ещё и непотопляемый «Дом-2», и вездесущая Тина Канделаки…
– Я даже не включаю всего этого. Честно говоря, вообще не знаю, о чём вы говорите. Я смотрю иногда старые фильмы. Есть канал «Культура» и кое-какие ещё каналы, где идут наши старые фильмы. «Наше кино», «Киносоюз» – вроде так они называются. Вот сегодня я посмотрела у вас здесь фильм «Успех», в который уже раз. И поняла, что это потрясающее кино. Так что какую-то радость я и сегодня от экрана получаю.
– Из современных актёров кого бы отметили?
– Евгений Миронов – замечательный артист, очень талантливый. Безруков тоже очень талантливый. Машков... Их можно с десяток назвать – и они все действительно очень-очень хорошие актёры. Тут, как говорится, и завидовать не надо, потому что они занимают своё место.
– А на эстраде какие-то исполнители вам нравятся?
– Нравятся те, у кого есть голос. А если нет голоса, должно быть что-то индивидуальное. Моя точка отсчёта – Фрэнк Синатра.
– А из наших?
– Мне нравилась ранняя Пугачёва.
– Кстати… Или некстати… Говорят, что когда Георгий Мартиросян вам изменил, вы хотели выброситься из окна. А теперь он во всех СМИ называет вас главной и единственной любовью всей своей жизни.
– Знаете, я любовь представляю себе иначе. Я вполне солидарна с Мадонной, например. Она рожает от мужчин, но это вовсе не значит, что они ей мужья, что она им обязана.
– Никас Сафронов не только рассказывал о романе с вами, но и поместил ваш портрет в галерею своих любимых женщин.
– Да. Картина, где я изображена обнажённой, даже использована у нас с Валерой Гаркалиным в спектакле. Но я не позировала Сафронову. Это его собственные фантазии.
– Искусство кино, ваша насыщенная сценическая карьера какую-то особую мудрость помогли лично вам сформировать? Или всё-таки сцена – это отдельный от мирского мир?
– Конечно же, благодаря искусству я стала сильнее, целостнее. При этом у меня сейчас совершенно другое взаимоотношение с моей профессией. Совсем другое. Раньше на заклание отдавалось всё. А теперь я понимаю, что это – работа. Просто работа. Когда мы ходим в церковь, только там всё становится ясно.
– Вы давно верующая?
– Давно. Считаю себя настоящей христианкой. Окрестилась я в тридцать лет. Но этому предшествовал долгий этап подготовки. Я постоянно ходила в церковь – меня тянуло туда, как магнитом. По-моему, началось это со мною сразу после школы, как я переехала из Ленинграда в Москву, поступив в театральное училище. Я надеялась, что именно там найду ответы на мучившие меня вопросы и найду решение своих проблем. И поначалу, разговаривая с Господом, я очень о многом Его просила. Теперь же просто прихожу в храм и молчу. В какой-то момент я почувствовала, что достаточно даже того, что я там нахожусь. Я не знаю, что со мною происходит, но в те минуты я нахожусь в каком-то ином мире.
– И как часто вы там бываете?
– Точно не знаю. Во всяком случае, время от времени наступает непреодолимая потребность, и я иду туда, потому что уже не могу не пойти. Я даже не знаю, с чем это сравнить. Ну, может быть, нечто похожее происходит в душе, когда ты ощущаешь, что давно не была в театре или не перечитывала любимую книгу. Хотя... нет, то состояние всё-таки намного сильнее!
У меня вообще такое ощущение, что крещение моё происходило по какому-то сценарию, предписанному свыше. Я была на гастролях в Ростове-на-Дону. Пошла в церковь, и там вдруг появилась какая-то совершенно незнакомая женщина, которая заявила, что мне обязательно надо окреститься и что она будет моей крёстной матерью. А я почему-то даже не сопротивлялась. Просто поехала с ней в какую-то старую церковь, где она обо всём договорилась со священником. Когда же обряд начался, единственное, что меня не то чтобы смущало, а удивляло, что только я одна прохожу через него в столь взрослом возрасте.
А какие потрясающие эмоции я испытала, побывав на кино-
съёмках в Израиле! Естественно, в свободные часы мы отправлялись по Святым местам. В Иерусалиме меня просто трясло от потрясений. Какое это колоссальное ощущение слияния с историей, когда ступаешь по этим святым камням или заходишь в Храм Гроба Господня... А Стена Плача – это вообще не поддаётся описанию. У меня было такое чувство, будто меня разрезали, распахнули и вывернули наизнанку. Я чувствовала себя совершенно беззащитной и в то же время понимала, что в эти минуты со мною ничего случиться не может.
В Израиле же я познакомилась с одной женщиной-экстрасенсом, она держит на этом свете одну мою приятельницу, которая очень серь-ёзно больна. Меня в разговоре с ней интересовала только одна проблема – взаимоотношения с моими детьми. И она объяснила мне, что души людей проживают несколько земных жизней. Моя душа, например, ещё очень молода, она живёт только вторую жизнь. А вот у детей: у Филиппа – в седьмой раз, а у Лизы – в четвёртый. И она объяснила мне, чего я должна опасаться и чего – мои дети. А ещё объяснила самое главное: поскольку души детей старше моей, они должны диктовать наши взаимоотношения, а я во многом должна у них учиться. В доме мне нельзя быть диктатором, единственный способ общения и гармонии с детьми – это дружба на равных или же чувствовать себя младшей. Так что в этой жизни мне ещё предстоит многое сделать и многому научиться.