«Конкурент» беседует с известным российским актёром.

Интервью с Михаилом Ефремовым должно было состояться после просмотра конкурсной программы второго дня Канского фестиваля короткометражных фильмов. Артист очень устал и предложил сначала поужинать. Мы встретились в столовой провинциальной гостиницы. Организаторы фестиваля уже сдвинули несколько столов вряд и дружно стояли у стойки раздачи. Лица полногрудых поварих светились счастьем и добротой. Мне предложили сесть напротив Михаила Олеговича, рядом с которым сидела его сестра Анастасия и увлечённо рассказывала об отце и нелепых слухах, которые всегда преследовали их семью. «А вы не московский журналист?» – спросил Ефремов. «Очень хорошо, что вы не из столицы, я бы вам не дал интервью. Не люблю московских журналистов».

– Михаил Олегович, будучи студентом, вы участвовали в проекте «Современник-2»…
– Это не было проектом, тогда подобные объединения не называли словом «проект». Просто это была студия. Она просуществовала три года. Это была действительно студия, потому что мы там сами ставили декорации, сами их разбирали, сами гладили костюмы, сами были гримёрами, сами – костюмёрами. Мы сами изобретали велосипед, который уже давно изобретён. Но мы прошли всё это, поэтому я думаю, что у тех, кто был в «Современнике-2», опыта побольше, чем у молодых студентов, которые просто приходят на распределение актёров в театре.
– Чья это была идея, ваша?
– Это была совместная идея, моя, Галины Борисовны Волчек, Андрея Зайкова, Сергея Шеховцова, Геннадия Монакмона, Никиты Высоцкого. Как-то вот так. У нас был спектакль по роману Юрия Карловича Олеши «Зависть», он назывался «Пощёчина». Мы его сделали летом, когда переходили с третьего на четвёртый курс. Это был наш спектакль, мы показывали его в разных театрах, просто играли в разных местах. И Галина Борисовна, как раз когда мы его сыграли в театре «Современник», предложила создать такую штуку.
– Так высоко оценила вашу работу?
– Ну, как она оценила? Она вообще моя мама театральная. Когда у меня проблемы серьёзные в жизни, она мне всегда подставляет плечо. Я на неё молиться должен. Она разрешила поставить пьесу Платонова.
– Вы говорите про «Шарманку»?
– Да, пьеса «Шарманка» Андрея Платонова, которую мы выпустили года полтора назад. Но Галина Борисовна действительно взяла на себя ответственность, когда позволила нам делать такие вещи на большой сцене.
– Почему вы не выезжаете с ней на гастроли?
– На гастроли сложно ездить с этой пьесой, она относится к числу тех, про которые нельзя сказать, что они зрительские. «Шарманка» идёт только раз в месяц в «Современнике».
– У вас очень много ролей в кино…
– Да. Восемьдесят шесть. Я так думаю, потому что год назад вышла книжка, которая называется «Актёры настоящего»: в петербургском издательстве «Сеанс» подсчитали мои роли в кино, получилось восемьдесят шесть. Я сам не считал.
– Почему вы в своё время резко переключились на кино?
– В девяносто седьмом я ушёл из Художественного театра, а в девяносто восьмом году выпустил спектакль во МХАТе «Максимилиан Столпник», уже как приглашённый режиссёр, по пьесе небезызвестного отца Иоанна Охлобыстина. Это был последний спектакль МХАТа за сто лет. Первый спектакль – «Царь Фёдор Иоаннович» Алексея Константиновича Толстого, а последний – «Максимилиан Столпник» Охлобыстина. А потом я начал сниматься активно в кино. Когда я работал во МХАТе, с девяностого по девяносто седьмой год, я играл в двух фильмах всего: «Королева Марго» и какой-то ещё был фильм, не помню, как он называется, – какой-то коммерческий фильм. А потом это стало просто моей работой.
– За которую вы получаете хорошие деньги.
– Ну, естественно. Это нормально – за работу получать деньги. В театре невозможно заработать. Это убыточное предприятие. Если говорить банальным девизом, театр – для души, а кино – для существования.
– В основном вы играете роли второго плана. Почему?
– Это сейчас меня называют актёром второго плана, потому что я очень много играю маленьких ролей. Я решил везде пометить территорию, и поскольку пришла цифровая эпоха, нужно расцифроваться. И потом, у маленьких ролей нет ответственности такой, как у больших. Но большие роли у меня тоже есть.
– Очень много говорили о фильме «Двенадцать». Честно скажу, мне он не понравился.
– Я о фильме «Двенадцать» могу сказать только одно: это для меня был замечательный опыт и прекрасная история. Я очень рад и счастлив, что меня туда Никита Сергеевич пригласил, потому что два с половиной месяца съёмок – это действительно для меня одно из ярчайший впечатлений в жизни.
– Прекрасные актёры собрались…
– Актёры, режиссёр он замечательный, оператор Владик Опельянц, который мне брат практически, – как-то всё там соединилось, так что ни одной секунды съёмочного процесса скучно не было. Что удивительно! Я уже привык, что съёмочный процесс – это скучное, тягомотное дело: всё время ждать, ждать, ждать, потом включаться на какое-то время, потом снова ждать и ждать. А у Михалкова мы всё время были включены в работу, в чём-то задействованы.
– А сам фильм вы смотрели?
– Да, смотрел.
– Он вам понравился?
– Ну, как? Я не могу ругать фильмы, где я снимался.
– Как вы себя на экране воспринимаете?
– Мне не очень нравится.
– Что женщины в вас находят? У вас очень много поклонниц.
– У меня разве много поклонниц? Да нет, вряд ли.
– Вас часто приглашают в жюри кинофестивалей, подобных Канскому, где вы председательствовали в этом году?
– Да, кроме Канского видеофестиваля я был в жюри у Александра Баширова – тоже «параллельное кино», видеоарт. У Баширова материал был сложнее, чем в Канске. А в программе Канского фестиваля короткометражек я увидел несколько очень интересных картин. Не могу сказать, что я в этом жанре работаю или слежу за ним, мне просто интересно. Я только со стороны на это смотрю.
– Из американских молодых актёров кого бы вы сейчас выделили? Есть кому принять эстафету от Роберта де Ниро, Аль Пачино и Марлона Брандо?
– Марлон Брандо – это вершина. У них Николсон ещё есть.
– Да, и Джек Николсон… Кто идёт на смену этим заслуженным людям?
– Из русских – все сильнее, чем они. Русские артисты все сильнее, чем американские! Лучше и сильнее!
– А из американских?
– А из тех… Мне насрать на них, честно говоря, на американских молодых актёров! Я вообще не киноман. Я кино не смотрю. Только иногда. Но так, чтобы на каждую премьеру ходить, обмениваться дисками – это нет. Я театральный человек. Из русских все лучше, чем они, потому что американцы во главе с Марлоном Брандо воспитаны в школе Ли Страсберга. А Ли Страсберг учился, в свою очередь, у Михаила Чехова. А Михаил Чехов – у Константина Станиславского. А на Константине Станиславском основано всё.
– У вас есть любимая актриса?
– Да. Мама моя. А любимый актёр – папа.
– Вы достаточно рано поняли, что ваш путь – кино?
– Нет, я не могу сказать, что у меня путь – только кино. Я не понял рано, просто так получилось. Я родился в актёрской семье. Я просто больше ничего не умею делать.
– С детства больше никаких перспектив для себя не видели?
– У меня одна ещё перспектива была – стать министром обороны СССР, но как-то я позабыл об этом лет в восемь. До этого я хотел стать министром, потому что мне очень нравилось, как они ездят на машине и принимают парады. Когда мы ездили на такси, я всё время вставал сзади и думал: как же не упасть, когда трогается машина? Ну, потом я увидел, что у них ручечка такая есть в автомобиле. Помните, такие открытие машины, ЗИЛы, на которых парады принимали? «Здравствуйте, товарищи пограничники!» – «Уа-уа уа-уа!» – «Поздравляю вас с праздником!» – «Ура! Ура!» Прам-пам-пам рам-пам-пам рам-па-па-пам! Вот, я хотел стоять в этой машине…
– А когда не знали, что есть ручка, переживали, что не устоите?
– Ну, я тренировался! С детства серьёзно тренировался. (Смеётся.)
– Вы недавно снимались у Сергея Соловьёва. Он отмечал в этом году юбилей. Скажите несколько слов об этом режиссёре.
– О Сергее Александровиче? Да, я снимался у него в последнем фильме. Конечно, он замечательный фантазёр и при этом человек, который может убедить тебя в том, что белое – это чёрное, а чёрное – это белое, за полчаса. Любого человека он может убедить. Соловьёв обладает огромной силой убеждения, потому что несомненно талантлив. Он ироничен и самоироничен. Замечательный дядька, в общем. Фильм, в котором я снимался, это продолжение трилогии: «Анна Каренина» и «Асса-2». У него ещё нет окончательного названия. Там у меня не главная роль… Я играл там вместе с паном Даниэлем Ольбрыхским. Я познакомился с ним на Гоа. Это вообще феноменальный человек! Шестьдесят четыре года – бухает, как я. (Смеётся.)
– Вы отдыхали на Гоа?
– Нет, мы там снимали как раз этот фильм. У меня дочка на Гоа жила три года, я знаю, что это такое.
– Для вас этот остров уже не экзотика?
– В первый раз, конечно, был экзотикой. А потом-то уже нет, нормально. Конечно, Гоа – это не Индия, это витрина такая. А из тех стран, в которых я побывал, когда путешествовал, могу сказать, что мой любимый город – это Лондон, конечно. Я понял цель своей жизни – дом в этом городе. Он отличается от всех. И вообще англичане очень отличаются.
– Там сейчас много русских.
– Русских много, но когда мы там недавно были, я что-то встал посреди улицы, растерянно посмотрел вокруг, ко мне подошли четыре человека разных национальностей – индус, китаец, негр и белый – и все трое спросили: «Can I help you?» Я просто на секунду растерялся, и сразу – помощь! При этом они пьющая нация. Они с похмелья постоянно, это видно. Я был в Лондоне лишь однажды шесть дней. Влюбился просто по уши в этот город, в этих людей. Год назад там запретили курить в пабах. Вечером идёшь по улицам – то тут стоит человек сорок-пятьдесят, то там. Со стаканами ходят, орут. И сейчас мэрия и правительство озабочены: как им запретить выходить на улицу курить. Это Евросоюз, у них в общественных местах курить нельзя. А ещё у них в школах есть предмет такой – юмор. Представляете, у детей в школах: арифметика, чтение и юмор. Как пошутил, там, Уинстон Черчилль в таком-то году или королева Виктория…
– Поэтому, может, их юмористические шоу считаются классикой? «Монти Пайтон», например…
– «Монти Пайтон» – я видел практически всё, что у них есть. Мой любимый режиссёр – Терри Гиллиам.
– А в Нью-Йорке вы были?
– Да. Мне понравился этот город. Москвичам всем нравится Нью-Йорк. Я родился и вырос в мегаполисе – естественно, другой мегаполис меня не испугает.
– Вы в Красноярск первый раз приехали?
– Нет, что вы. Я был в Красноярске уже раза три, может, даже четыре. Один раз со спектаклем, другой раз МХАТ сюда приезжал. Я, правда, не играл, но репетировал – меня вызвали. Я репетировал с папой в гостинице «Красноярск» «Бориса Годунова». Конечно, меняется город, меняется жизнь – всё меняется.
– У нас недавно Гарик Сукачёв выступал.
– Да? Мы с ним корефаны.
– Правда, что вы с женой на кухне у Сукачёва познакомились?
– Нет, с Соней я познакомился в моем маленьком семейном уютном клубе «Маяк». Она звукорежиссёр у Гарика, и это тоже имело своё влияние на меня: значит, не подлый человек. (Смеётся.)
– Вообще, какую музыку слушаете?
– Я, честно сказать, не музыкальный человек. Я спокойно к музыке отношусь, как к кино.
– Вы равнодушны к кино и музыке, но если любите театр, то наверняка и литературу тоже.
– Да, мне нравится читать.
– В детстве много читали?
– Я много прочёл и в детстве, и во вторые полгода моей службы в армии.
– Совсем нечего там было делать?
– И делать там было нечего, и обязанностей жёстких не было. Практически всю русскую литературу, которую заставляют читать в школе, я в охоточку прочёл в армии.
– Может, в силу возраста школьники не любят программные произведения по литературе?
– Нет, я так не скажу. Школьники не любят читать эти произведения, потому что их заставляют. Возраст – вообще понятие относительное. В первом классе может учиться человек, которому будто уже девяносто.
– К Булгакову как относитесь?
– Спокойно. Я думаю, он больше беллетрист, нежели великий русский писатель.
– А Гоголя любите?
– А Гоголь – это прима.
– Булгакова называют вторым Гоголем…
– Да, но это же ВТОРОЙ Гоголь. Я к Булгакову отношусь спокойно. Я человек хоть и грешный, но верующий, и не считаю возможным новый вариант Евангелия. Он хороший писатель, несомненный беллетрист. Он очень хороший драматург, у него отличные пьесы. Его инсценировка «Мёртвые души» достаточно долго шла во МХАТе.
– А еще вы, наверное, любите оперу. У вас выхода не было: дедушка не допустил бы прохладного отношения к этому виду искусства.
– Ну, поскольку дедушка мой – оперный режиссёр (он, к сожалению, уже полгода как умер), и я ставил оперу десять лет назад… Я не могу сказать, люблю я её или не люблю, потому что она естественна для меня. С детства меня водили в театр, где я слушал оперу. Это момент воспитания. Прививать любовь к опере в тридцать-сорок лет глупо.
– Вы спортивный человек?
– Я – болельщик. Причём достаточно активный футбольный болельщик. А по поводу играния… Ну, мы играем в футбол зимой. Это просто для здоровья, мы играем раз в неделю.
– Мы – это кто?
– Ну, артисты и не артисты. Есть такая компания.
– Правда, что у вас рингтон – футбольная мелодия?
– Я не знаю, что такое рингтон. И у меня не может быть его на телефоне. У меня нормальный звонок. И в интернет выходит жена, потому что я не признаю… даже не то что не признаю, я считаю себя меньше новых технологических средств. Мне и без них хорошо было. И сейчас неплохо.
– Почему вы не любите московских журналистов?
– Я не только московских журналистов не люблю. Я вообще журналистов не люблю. У меня есть один друг детства – это, наверное, самая длительная дружба в моей жизни, потому что я даже одноклассников не помню, а с ним дружу. Его зовут Андрей Васильев. Мы с ним снимались в фильме «Когда я стану великаном» – это мой «Штирлиц» такой, он там играл главную отрицательную роль. Сейчас он – шеф-редактор издательского дома «Коммерсантъ». Поэтому про журналистику я знаю всё. Ко мне приходят люди и грубо, непрофессионально задают свои вопросы. Раньше, когда я был помоложе, относился к этому более снисходительно, сейчас просто времени мало осталось жить, и тратить его на беседы с непрофессионалами, которым нужно триста долларов на тебе заработать, я считаю, непозволительно.
– Вы тоже подвержены этой болезни современности, когда остро ощущаешь, что ни на что не хватает времени?
– Это не болезнь современности, это просто мой возраст. Мне сорок пять лет, и жить осталось не так много. Все люди через это проходят.
– Интервью для вас – трата времени…
– Да, мы сидим, говорим, я какие-то клише выдаю… Вот сейчас мы разговариваем, а я буду потом ворчать: «Зачем говорили? Лучше бы сидели, выпивали в столовой!» Да нет, я шучу, конечно. Не знаю… Жизнь вообще хороша, удивительна, непредсказуема и непредсказуемостью удивительна. Анализировать что-либо – вот что мне не нравится в интервью. Потому что мне приходится что-то анализировать, а мысль изречённая, как известно, есть ложь. Когда начинаешь анализировать, ты уже обесцениваешь сам предмет анализа.
– Расскажите о ваших родителях.
– Могу вам так сказать: я на этот вопрос отвечаю всю жизнь. И поэтому уже где-то года два не даю интервью, потому что я устал отвечать на одни и те же вопросы. У меня есть своя жизнь, свои интересы. Я не понимаю, почему я обязан постоянно отвечать на одни и те же вопросы? Вопросы такие: расскажите какие-нибудь интересные случаи из семейной жизни или о курьёзах на киносъёмках. Я на этот вопрос отвечать не буду. Просто не хочу. Следующий вопрос.
– Тогда о вашей семье.
– У меня есть жена Софья, дети Надя и Вера. Есть дочка ещё Анна-Мари. Есть два старших сына. Николай, которому восемнадцать, летом поступил в ГИТИС на курс к Бородину. И Никита, которому двадцать один год, – его взяли в театр «Современник».
– Он так же похож на вас, как вы на отца?
– Он похож больше на Олега Николаевича. Он благороднее и красивее, чем я.
– Все в вашей семье обречены на актёрство?
– Ну почему? Я бы хотел, чтобы мои дочки были хорошими жёнами богатых людей. (Смеётся.)