«Конкурент» беседует с известным красноярским художником.

Виктор Сачивко принимал участие в Восьмой Красноярской музейной биеннале «Даль» и получил за свою ультрафиолетовую светоскульптурную инсталляцию «Во сне» диплом второй степени. Все эти радостные события состоялись уже после нашей беседы…

– Виктор, вы ощущаете себя красноярским художником, сибирским или российским?
– Для меня это всё не очень принципиально. Естественно, недалеко выезжая из города, я буду говорить о себе – красноярский художник, ближе к столицам назову себя сибирским художником, а за границей скажу, что российский художник.
– Где за границей, представляя свои выставки, вы почувствовали большее понимание своего творчества?
– Мне понравилось, как принимали мои работы везде, где проходили выставки, в том числе и не за границей. Заграничные мои вояжи сравнительно немногочисленны, и все они воспринимались мной очень даже положительно. Это хорошие воспоминания о хорошо сделанной работе.
– Поездки, вызванные профессиональной необходимостью, вы воспринимаете как приятную сторону вашей работы или неотъемлемую её часть?
– Сама по себе работа, может быть, и предоставляет поводы к разного рода путешествиям, но уровень материальных возможностей не позволяет ими воспользоваться. Поэтому это, скорее, ущербная часть работы. Можно быть и подвижнее, и агрессивнее пространственно, но когда подумаешь, что необходимо где-то искать средства, сразу же становится как-то не очень интересно. Кстати, как раз весь мой зарубежный опыт говорит о том, что всегда зарубежная сторона ведёт себя гораздо гостеприимнее и более щедро, чем наша страна по отношению к их художникам.
– Для мировой общественности чем сейчас является живопись?
– Наверное, нужно говорить не столько о живописи, сколько об актуальном искусстве. В каждом веке оно современное. В шестнадцатом – это излёт итальянского Возрождения, маньеризм и так далее, в семнадцатом веке – это приход барокко. Нынешнее время не обладает такой стилистической характеристикой. Его замес, внутренний стержень связан, скорее, с глобализацией, с демократизацией и с изменением роли художника, как она мыслится. Наблюдаются очень большие подвижки в развитии светской формы искусства и очень странная комбинаторика с духовным искусством, которое заново открывается. Существуют новые массовые технологии, колоссальные изменения в сфере медиа. Живопись сейчас – одно из пластических направлений. Это не доминирующий вид изобразительного искусства.
– А что можно назвать сегодня доминирующим видом?
– Как раз актуальное искусство тем и отличается, что в нём нет доминирующего вида. Происходит постоянная ротация, подвижка, смена и так далее. Но живопись – это веками складывающийся тип пластики, определённого ремесла, это наиболее прослеживаемая форма искусства в традиции и в истории. В этом, конечно, она сохраняет свой, условно говоря, контрольный пакет акций, но далеко не всегда берёт на себя риски существования именно в современном мире. Она не очень мобильна. Это, в принципе, созерцательное, чувственное и медленное искусство, трудное и далеко не всегда развлекательное. Даже такой светоч и перл именно жизнерадостного и разгружающего человеческую психику искусства, как Анри Матисс, совсем не легко воспринимается современной публикой.
– В обществе есть стойкий стереотип, что творчество и алкоголизм – неразлучны, это связано с неприятием реальности. Вам знакома эта проблема?
– У меня в разное время бывало по-разному. Мне это тоже знакомо, но это пристрастие не только творческих людей. Человек устает, его охватывает какое-то отчаянье из-за того, что он часто завышает личную планку. У нас очень слабые навыки к релаксации. Мы, русские люди, просто не умеем отдыхать. Вот эти бездарнейшие поездки в Турцию, Египет, на Багамы – просто фантастика! Но это вариант активный. Это-таки вариант попытки отдохнуть. А возьмите город – сколько у нас приятных, интересных парков? Я готов пойти гулять в лес, за город, но, чтобы туда доехать, необходимо трястись два часа с какими-то чудовищами в транспорте. Потом – обратно. Удовольствия от такой прогулки мало. Кроме того, творческий человек никогда не добивается значимого и убедительного результата, его профессия связана с внешней оценкой. Она, как правило, вялая, люди равнодушны. Тогда творческий человек всех собак спускает на себя. Ему кажется, что это он плох, «не дожал». Он грузит себя, как покорный ослик. В конце концов он тащит на себе фантастическую ношу, надрывается. При нарушении какого-то предела человек перестаёт воспринимать реальность адекватно. Он не сходит с ума, но воспринимает всё происходящее и самого себя неправильно. Его собственная сверхзадача начинает этого человека сжигать со страшной силой. Тогда начинается самолечение. На Западе люди обращаются к психоаналитику, некоторые прогрессивные наши сограждане тоже идут на нейролингвистическое программирование.
– Но вы сейчас нашли способ спасительной релаксации?
– Нет, не нашёл. У меня такого рода заскоков, проблем вроде бы нет.
– Если спросить у человека, далёкого от мира изобразительного искусства, какие современные российские художники ему известны, наверняка, он назовёт Никаса Сафронова.
– Есть ряд художников в Российской Федерации с очень громкими, можно сказать, внедрёнными в сознание людей именами: Никас Сафронов, Илья Глазунов, Александр Шилов. Это особые люди. Каждый из них представляет из себя особую фигуру. Мне они абсолютно чужды каждый по-своему. Насколько эти фигуры легитимны в пространстве искусства? Я думаю, это обратно пропорционально их публичному успеху.
– Кто из ныне здравствующих художников находится в топе вашего рейтинга?
– А у меня нет топа. Понимаете, я как художник всё-таки принадлежу, наверное, к актуальному искусству по образу своего сознания. Есть авторы, к которым я неравнодушен и, вероятно, чувствую что-то родственное. Это Валерий Кошляков, Александр и Ольга Флоренские, Константин Батынков. Я могу назвать больше, но это имена другого калибра публичности. Как художники они не менее интересны, может быть, но с точки зрения большой известности уступают. Мне нравится, но я не испытываю близости к творчеству Ильи Кабакова, его можно назвать классиком искусства, поэтому, наверное, его не очень корректно называть. С таким же успехом можно говорить о симпатиях к Рембрандту.
– Вы разносторонний человек, работали в книжной графике, были архитектором, преподавали. Это поиск наиболее удобной формы существования в профессии?
– Я двигался в поисках свободы. Я получил архитектурное образование, соответственно, и путёвку в жизнь в этом качестве. Архитекторы в Советском Союзе творили в известных технологических, так сказать, рамках. Это были проектные институты с мастерскими. Я работал архитектором, даже немного занимался архитектурным творчеством, помнится, даже участвовал в каких-то конкурсах, но денег за это не платили, а стяжать какие-то лавры и успех в стране, где архитектуры как таковой не существовало, было очень сложно.
– Свободы там не хватало.
– Это был очень тяжёлый испытательный период для меня – восьмидесятые годы. Тем не менее я честно работал, повышал свою квалификацию, многому научился. Много путешествовал по краю, знакомился с жизнью не только абстрактных колхозов и совхозов, но и с жизнью конкретных людей, крестьян. Получил большой жизненный опыт, багаж впечатлений. Поэтому это время я не считаю для себя потерянным. А затем – большая политическая смена. Для кого – декораций, для кого – смысла жизни. Для меня – и того и другого. Я сменил профессию. Сначала это были книжные работы, потом эта сфера очень коммерциализировалась и технологизировалась. С книжного рынка фактически вытеснили интеллигентного читателя как основного потребителя продукции. Всё переориентировалось на глянец, пошлость. Это произошло прямо на моих глазах, и я вышел из этого бизнеса.
– Вы работали с Красноярским издательством?
– Да. Работа с книжным издательством – это, грубо говоря, работа на дому. Ты просто получаешь заказ, список книг. Я работал полноценно, то есть читал эти книги, даже если они уже были когда-то прочитаны, вникал, находил стилистическую интерпретацию. Ещё был на излёте книжный дефицит, востребованы были любые книги. Я ничего не имел против хороших детективов и фэнтези, они и сейчас очень популярны.
– Вы работали именно с этими жанрами?
– Да, и ещё немного с новой европейской прозой. Тогда были проблемы с текстами, Интернета не было. Вообще полиграфическое оснащение тогдашней печати было советским, всё было кондовое и очень тяжелоподъёмное. Моя работа в издательстве продолжалась сравнительно недолго. Мы дольше говорим о нём. Потом у меня был простой, и я начал работать в Красноярской государственной архитектурной академии – собственно, вернулся в альма-матер, на кафедру рисунка, живописи и скульптуры. Работал с разными курсами.
– Какой предмет выбрали?
– Живописью не хотел заниматься, потому что больно преподавать то, что мне близко. Не хотелось в этой сфере кого-то корить и попрекать, и я выбрал более объективный предмет – рисунок. Преподавал я лет восемь, и параллельно завязались мои отношения с музейным центром. Бывали времена, когда я работал одновременно на четырёх работах: ставки, полставки – весь этот бред. А потом в высшей школе повысили нагрузку без соответствующей зарплаты. Стало тяжелее и работать, и добираться до работы, а в музейном центре было интересно, и не хватало времени на полноценную деятельность. Я сделал очередную рокировку. Это было в девяносто девятом году. С тех пор я работаю здесь. Параллельно у меня есть разные проекты. Моя официальная должность – заведующий отделом актуальных практик.
– Чем занимается заведующий отделом актуальных практик? Это административная должность?
– Нет, это как раз творческая и синтетическая должность. Фактически я привлекаюсь к огромной массе всего, что происходит. У меня есть сравнительно большой ресурс для возможности создания собственных работ. У отдела существует план экспозиционных и концептуальных свершений на год. Я его реализую. Иногда эта реализация носит персональный характер, когда я делаю всё самостоятельно, или это коллективное творчество, или что-то наподобие мастерских – обучение созданию продукта и его публичной реализации.
– Чему в собственном творчестве вы сейчас уделяете внимание?
– Выставка в музейном центре, которая проходила с марта, состоит исключительно из живописных работ. Таких выставок, очень форсированных, в одном ключе, у меня было не так много. Обычно это более сложные по медиа-средствам экспозиции. Я занимался и видео, и пространственными инсталляциями.
– А видео где демонстрировали?
– Я участвовал в Первом Канском фестивале видеоискусства. Там мой фильм даже занял какое-то призовое место.
– Наверняка, существуют какие-то неформальные объединения художников, музыкантов, людей разных творческих профессий и соответственного образа мыслей и жизни.
– Вы пытаетесь проверить меня на предмет участия в такого рода группировках?
– Да.
– Я не участник такого рода группировок. У меня есть определённый круг людей, с которыми я знаком, поддерживаю связь, дружу. Относительно группировок, которые возникают в Красноярске, у меня большой скептицизм, поскольку внятных творческих результатов их деятельности я особенно не наблюдал. Меня не убедили. Хотя некоторые участники такого рода выступлений привлекают моё внимание и бывают интересны. Когда в коллективном выступлении художников присутствует элемент дружбы, близости или утилитарной выгоды, значимого феномена не возникает. Возникает нечто салонного типа, вроде выставки мартовских кошек.
– Повторение такого грандиозного успеха и влияния художников на разные сферы искусства и на сознание общества, как было примерно до середины двадцатого века, возможно? Смогут когда-нибудь художники стать властителями дум?
– Властители дум, кстати, были в литературоцентричной стране. Их успех не превосходит успехов поэтов и писателей.
– Согласна, но тем не менее…
– Я думаю, прежние высокие достижения художников связаны с успехом социально-общественного развития России и приближением её к здоровому, развитому демократическому состоянию. Если это было бы достигнуто и Россия стала бы страной демократической не по конституции, а по сути, сразу бы этот самый творческий народ, про который сейчас так кисло говорят: «Ничего непонятно», вырос бы в своём масштабе. Я думаю, проблема в этом. Основная характеристика современного художника – это как раз его очень сильная социальная завязанность. Сегодня это социально ориентированный персонаж. Опираясь на оте-чественный ресурс демократии, человек натыкается на сплошную фальшь и оказывается странной, одинокой фигурой. Ему тяжело быть в провинции, его тянет туда, где происходит хоть что-то действенное. Популярны те, кто более адекватен нынешнему социуму.
– Очень актуальный, даже, наверное, пошлый вопрос сейчас: кризис на вас как-то повлиял?
– По факту – да. Ещё как повлиял. Меня просто хорошо и конкретно кинули. Я сделал работу, которая стоила мне бешеных усилий, а мне просто не заплатили. А с другой стороны, где я, в принципе, подстрахован нищетой – мне, в принципе, по барабану этот кризис. Он является какой-то новой рамкой, в которой портреты некоторых людей можно увидеть по-новому.
– Вы говорите про политиков и экономистов?
– В том числе. Я моментально выключаю телевизор, когда вижу какой-то саммит, встречу президента и так далее. Не хочу. Для меня кризис – это их физиономии. В своё время я занемог смотреть на Ельцина, сейчас я не могу смотреть на целый ансамбль персонажей. Хотя я не теряю надежд на некую реанимацию.
– Что необходимо сделать правительству для исправления ситуации в стране? Такой глобальный вопрос.
– Нужно улучшать жизнь, повышать минимальную зарплату. Нужно больше вкладывать в то, что называется социальными проблемами.
– Материальная оценка труда творческого человека важнее признания его таланта? Художнику будет легче, если все будут говорить: «Дружище, ты – гений!», но при этом не будут покупать его картины.
– Я могу спортивный пример привести: биографии футболистов Пеле и Гарринчи. Равногениальные футболисты: один из них – миллионер, а второй закончил жизнь абсолютно нищим. Мне представляется, что разумное лежит посередине. Пеле – большой молодец, предприниматель, у него оказался большой внутренний ресурс, он сумел сконструировать и использовать свой успех. Но это – частный случай. Мне жалко совершенно потрясающего, всеми брошенного, забытого и забитого Гарринчу. Где сила профсоюзов и фондов помощи? Вспомните одинокую старость кумиров советской публики. Это просто ужас!
– Вы продаёте свои картины?
– Да. Подсчёт доходов не ведётся, потому что это почти всегда случайная эксклюзивная история. Это не прогнозируется и не планируется. По большому счёту искусство не захвачено глобальным рынком, эти все каталоги с фамилиями, цены – это всё бред. Есть рынок искусства, но Красноярск в него не включен, даже на карте не значится. Люди, которые реагируют на моё творчество, это люди небогатые и давно знакомые, поэтому развязку наших сделок нельзя назвать коммерческой. Художники затрачивают массу усилий и времени на то, чтобы внедриться в узкий круг, создать прецедент имени и некой престижности. Мне на это тратить время жалко, и на самом деле я, наверное, этого не умею. В магазинах можно увидеть полное пригибание под мещанским кичевым низкопробным вкусом потребителей.
– Дали – гений? Как вы к нему относитесь?
– Дали олицетворяет в истории XX века то направление в культуре и настроение публики, которое вызывает у меня отвращение. Сальвадор Дали – очень субтильный художник с невысоким энергетическим ресурсом, который абсолютно неконкурентоспособен и несостоятелен перед своим могучим титаническим соотечественником по имени Пабло Пикассо. Сальвадору Дали абсолютно не светило никак состязаться с этим автором. Но он нашёл свою замечательную тропу, которая вывела его в разряд больших раздутых поп-звёзд. При этом у него был талант, и оставался этот талант с ним до конца. Это первый шоумен, человек, который, может быть, почувствовал особенность будущего, где духовность и сила самовыражения, комплекс классических достоинств не срабатывают. Эффективен информационный образ и активность, парадокс и скандал. Фактически он проложил дорогу в это. Что же до сюрреализма, до подсознания, до психоанализа – это декорация для Сальвадора Дали. Он был способен будоражить и возбуждать художественный процесс. Наверное, это можно отнести к величию, но я – художник, а не искусствовед. На мой взгляд, в этом смысле более весомо и значительно выглядит фигура Энди Уорхола. Он нашёл форму, обладающую большей художественной убедительностью и, на мой взгляд, ценностью.