«Конкурент» беседует с известным театральным артистом.

Артист Олег Жуковский давно уже живёт в Дрездене, но – нет-нет да приедет навестить родителей на Затулинку. Не бывает так, чтобы он появился, а его эпохальные шоу остались в небольшом особнячке на берегу озера, среди немцев. В этот раз Жуковский появился в Сибири с женой и младшим сыном и грозится сыграть большой спектакль прямо на Красном проспекте, в рамках Международного фестиваля уличных театров «Три вороны».

– Какие у вас отношения с поклонниками?
– Сложные. Я до 43 лет никогда не думал про публику. Сейчас я почти перестал работать в Германии. Меня местная публика не устраивает. Вообще, знаете, несмотря на то, что все мы индивидуальны, есть три позиции публики. Одна позиция – откинувшись, скучая (а в Германии, возможно, еще и с пивом), вторая – напряженно, вертикально усевшись в кресло, вперившись глазами в происходящее на сцену (при такой публике уже можно что-то делать), третья – когда человек буквально весь твой, он выгнулся к актеру, он весь – в действе. Конечно, в этом случае и ответственность другого уровня.
– Вы как к случайности относитесь? И к совпадениям? Совсем недавно вся деловая пресса пестрела сообщением: «Олег Жуковский умер». Речь шла об известном банкире...
– Про меня мало пишут в российской прессе. А если пишут – обязательно делают отсылку к театру «Дерево», в котором я когда-то играл. Последние пять-семь лет жизни словно вычеркнуты из моей русскоязычной истории. Как будто я ничего не делаю! А я делаю в десять раз больше! Конечно, я очень мало играю в России. Собственно, только в питерской «Александринке» с Андреем Могучим.
– Вы забываете о своих редких «вылазках» в Сибири!
– Нет, ну что вы, если уж я люблю каких-то людей, то больше всего – сибиряков. Правда, очень благодарен этому краю. Мне было так трудно вырваться из этой уютной берлоги... А какая абстракция для меня была учить английский язык!
– Это правда, что вы, еще будучи студентом медицинского института, но уже приняв решение поменять стезю, в метро позвонили маме и сказали: «Поздравляй, твой сын стал артистом!»?
– Я проучился в мединституте два года, успел переквалифицироваться из стоматолога в генетика. Медицинские знания потом очень пригодились – актеру очень важно знать организм! Мне знакома каждая клеточка. Спасибо анатомическому театру – теперь я без проблем веду сложный тренинг для актеров пластического театра. Он позволяет вывести себя, как ракету, на другой энергетический уровень. Я веду курсы в Берлине и в Будапеште... Я всё воспринимаю как подарок судьбы: то, что стал эмигрантом; то, что не могу быть полноценно востребованным в драматическом театре из-за языка. К тому же у меня только-только на Западе появился статус star guest. Рядовых иностранцев в большие постановки не приглашают, им нужно имя, на которое по плечу собрать публику.
– Вы проживаете огромное количество жизней. Иногда у вас в одном спектакле по нескольку ролей. Как, не путаетесь?
– Театр – вообще область легкого безумия. И эта область постоянно для меня расширяется. Я работаю и как режиссер, и как актер, и как сценарист. Скажем, в этом году ставлю пьесу под кодовым названием «Гагарин» в Дебрцене (Венгрия) – про двух космических бродяг. Один – До, а второй – По. Они бегут через десять миров. Какое-то время они были на Земле, и тогда их звали Гагарин и Титов...
Я очень долго гордился своей независимостью – почти пять лет. Я никому не принадлежу, разве что собственному театру La Pushkin. Недавно меня пригласили в «Александринку» актером. Я отказался. Если я от кого и завишу, то только от случая. Ну и немного от продюсеров, конечно. (Смеется.)
– Вы продолжаете время от времени давать уличные представления?
– Бывает. Бывают отличные, бывают так себе. Два года назад сдуру сыграл один проект в Германии, так даже люди начали подходить, просить автограф. А мне он совершенно не понравился. Но выбора не было – Савва родился, мой четвертый сын. Я с ним четыре месяца просидел дома. А потом надо было моментально набрать физическую форму – чтобы кости появились, тело «сломалось». И я вот пошел на улицу и за три недели привел себя в чувство. Но про искусство я там не думал. И потом, может, даже плевался от результата. Ничего хорошего в этом шоу не было. Все хотят каких-то мощных форм, выпендрежных имиджей – и похеру, куда сердце летит, где твоя душа. Главное – чтобы с вертолета говно падало, чтобы бассейны взрывались и мертвая рыба разлеталась метров на пятьсот. Вот это да!
– Круто?
– Меня эта крутизна достала. У меня четверо пацанов – у них столько фантазии, души! Я не хочу от них отставать. Чтобы они смотрели на этих колбасящихся монстров?! Да никогда!
– Бывает, что вы как режиссер кричите на своих актеров?
– Я сейчас в качестве хореографа ставлю оперу «Турандот». По сцене 70 человек гоняю – конечно ору. Жесткое время, контракт горит... Но это не потому, что мне нравится власть. Власть над другими людьми меня совершенно не привлекает. А орут практически все режиссеры.
– Бывает, что после сыгранной роли у вас возникает чувство вины за содеянное?
– Бывают такие спектакли, после которых ты начинаешь очень серьезно задумываться о том, что ты сделал. Если мне кто-то говорит: «Я видел ваш спектакль», я, как правило, встаю и ухожу. Нельзя нарушать миф, который ты сделал. Нельзя, чтобы люди видели, что человек, который сыграл что-то серьезное и стоящее, сидит с бокалом вина. Я не хочу разрушать тайну. Я был более искренен там, на сцене, чем здесь, с бокалом. Скажем, после спектакля «Торжественная смерть» я отказался от многих ролей. Приходится отвечать за свой талант.
– Это планка навсегда или можно выдержать какое-то время и начать всё заново?
– Очень хотелось бы, чтобы навсегда. Столько людей на моих глазах сломались, не выдержали! Вот в России остался только Петя Мамонов – может, единственный, кому я еще доверяю. Ну и Андрею Могучему, конечно, – не представляю, что он когда-нибудь поступится принципами и сделает что-то, за что стыдно будет.
– У вас не было совместных проектов с Мамоновым?
– Как-то я отправился в Москву делать «Орфея», и мне пообещали, что мы с Петром будем работать в одном проекте. Мы с ним даже встречались после его спектакля. Это очень достойный человек, обросший десятками не менее любопытных мифов. Знаете, пока есть миф, есть и популяция. Актер когда-то был проводником. Сейчас об этом мало говорят, но мы по-прежнему туда идем через актеров.
– Ваши проекты дорогие?
– В среднем – 20–50 тысяч евро. Проблема в том, что мало кто готов вкладываться в неапробированное, а я не всегда готов обещать, что продюсер «отобьет» вложения. Мне очень везет. Последние четыре года со мной сотрудничали два продюсера, с которыми я работал в Бельгии и Германии, они оплачивали буквально любую мою идею.
– Сегодня ваш самый знаменитый проект – «Песни с Земли». Расскажите о нем.
– Этот проект я реализую в этом году в трёх землях: Сербия, Венгрия, Сибирь. Судьбы народов схожи, и песни о том же – о смерти, о любви. Колыбельные, военные, свадебные, похоронные. Различны мелодика и ритм. Где-то трагичнее, где-то меланхоличнее. Другие инструменты: не скрипка, а гармонь, не дудар, а гитара. Сибирь специфична, молодой край, заселённый пришлыми. Я родился на Расточке. Трубы дымят, трубы гудят. Идут поезда, поют поезда. Это моё детство, прекрасное, разбойное, бродяжное. И вот мы снова вместе. Фабула остаётся, но спектакль будет кардинально отличаться. Новое место, новые люди, новые песни. Новые традиции. А всё о том же – о смерти, о любви. О чём ещё?
– Я слышал такой термин – «физический театр». О чем идет речь?
– Основа физического театра – жизнь тела в пространстве и ритме действа, принципы живой композиции в хореографии. Невербальные средства выражения в театре – это те дисциплины, которые я преподаю в Берлине, Будапеште, Праге в течение последних пяти лет в театральных академиях и мастер-классах для профессиональных актёров. Требуется 20 участников: 10 мужчин, 10 женщин. Хореографической подготовки не требуется, всему научу. Семь барабанщиков, хор 10–15 человек. Музыкант.
– Интересно, как звучат рекомендации постановщика – про визуализацию?
– А я вам сейчас расскажу. Начинается всё умиротворенно. Весна после долгой зимы. Первая лужа, пляшет, ликует дурак. Лето. Выходят на берег девушки, женщины, полощут бельё. На другом берегу – сенокос, парни, телега с сеном, вилы, летит в небо: «Эй, на другом берегу!» Ночь. Одинокая песня. Девушка ворожит себе суженого. Засыпает в телеге с сеном. Утро, петух (дурак). Она просыпается с любимым. Свадьба. В небо летит зерно. Он несёт её в дом. На пороге – беда. Вспыхивает сено, дурак тушит огонь, и дым на всё поле, на весь край. Война. Оборона. Скупая хореография, камни в руках над головой. Расставание. Пары прощаются, выкрикивают женские и мужские имена, плачут, смеются, гармонь. На пыльной улице остаются одни женщины. Солдатки-вороны. Скорбь, тревога. Бой. Мёртвое поле, тысячи тысяч. Женщины, поиск родного сына, мужа, брата. Кладбище. Белые фигуры, раскинуты руки крестом. Роды. Из публики – та, что в сене уснула. Беременная на огромной летящей простыне. Мать, Богородица. В ночное небо улетают шары с огнями. Души тех, кто был, и тех, кто будет.
– В актерском амплуа вы говорите будто другими словами!
– А я готовлю свои речи! Вот вам, например, кусочек моего проекта «Пельмени».

Муж приходит с работы домой.
Жена ему: Ну, чё ты, давай скорей на кухню! Пельмешки! Пельмешки!
Он: Да погоди ты, Юль, погоди, погоди, успокойся, присядь.
Она: Случилось чё?
Он: Да, сядь. Я вот тут тебе стих написал. Сейчас я тебе его прочту.
И он прочёл.
Жена: Серёжка! Серёжка! Ты знаешь, что ты написал? ЧТО ТЫ НАПИСАЛ??? Всё, что ты до этого написал, выкраси и выброси, а это – ВСЁ! Ну, наконец-то!
Он: А ты знаешь, Юля, это не мои. А Сашки.
Пошёл к себе наверх и повесился. А через неделю так же нелепо погиб его друг, Сашка, Александр Блок.

А сейчас я вам прочту своё стихотворение, которое я написал и посвятил им обоим.

На пыльном лбу
Цветы живые нарисую.
Как кстати он не оказался
Чист и свеж.

Спасибо всем,
Кто шаркал мимо,
Когда я мёртвый воздух жрал
и падал, головой стуча о камни.

Всё поровну. И хлеб, и ветер
Надует в пузо,
Булкой по спине.
Когда проснусь
в холодной липкой луже,
Уйду туда, где сухо и тепло.

Нарежусь чая ледяного
И горло заболит.
Знай меру.
Мне эти меры ни к чему
В пространстве, не имеющем границ,
Летят предметы, отражающие свет,
Нас вынуждая
опрокидывать затылки.