начало на 1 стр.

Именно эти песни мы и перепели на площадке «Двух звёзд» с Дианой Арбениной. Это было моё личное удовольствие.
А вообще – поскольку на коньках я не умею кататься, к цирку отношусь довольно прохладно, а танцевать отбили мне охоту в первом классе – я совершенно органично отказываюсь от многочисленных проектов, когда меня зовут.
– Легко вам было работать с Дианой Арбениной? Она ведь весьма характерная, жёсткая персона.
– Да, она жёсткая, точно. Но для меня самым главным было то, что она – женщина, девушка. И я к ней относился с максимальным уважением и с пониманием того, что у неё – тонкая душа. А всё остальное – это уже такая ерунда, приложится. Она оказалась на поверку очень вдумчивым, слышащим, внимательным партнёром. Мне с ней было очень легко. Она хорошая девчонка.
– Какие песни довелось вам исполнить с Дианой? Что получилось особенно удачно?
– Мы с ней неплохо спели «Лирическую» Высоцкого. («Здесь лапы у елей дрожат на весу».) Очень здорово получилось.
– Можно в хорошем смысле «ужаснуться» широте диапазона ваших жизненных занятий – от запрессовщика труб до музыкальных пародий…
– Не намерен останавливаться! Надеюсь, что со временем всё-таки получится «более подробно» заняться конным спортом. Не прочь также увлечься всем, что связано с водными видами спорта. Хоть подводными, хоть надводными – дайвинг, сёрфинг…
Не знаю, получится ли что-то насчёт гор. Я один раз залез здесь у вас на одну из скал на Столбах, на съёмках «Улиц разбитых фонарей». Мне, в принципе, понравилось, я не боюсь высоты, но всё же подумал: тяжёлая работа, чёрт возьми!
– Был у вас заметный прогресс в музыкальных пародиях, почему не продолжили?
– Это примерно как с историей про Андрея Макаревича. Услышали, как я это делаю, пригласили меня в Москву, там я сидел с продюсерами, они меня послушали и сказали: «Здорово! У вас сколько? Всего 6 пародий? Надо сделать 16, а то и 20 пародий, надо их обвязать. Мы вам приставим своих поэтов, мы то-то, то-то, то-то. В общем, будем делать альтернативу Галкину». Разговор происходил летом, и сказали, что «уже под Новый год мы вас будем в прайм-тайм показывать. Бомбанём! Перед этим по ночным клубам всё обкатаем, всё сделаем. В общем, это должно выстрелить!». Я говорю: «Подождите же, я ещё занимаюсь концертной деятельностью, у меня спектакли, хочется и в кино…» – «Нет, давайте так: вы сейчас – пародист, мы вас именно так позиционировать начнём. А в остальное время, потом, когда вы уже – ух! – прогремите по полной… Ну, хотите – попойте или поиграйте в театре. А сейчас мы вам предлагаем серьёзную работу, поэтому отнеситесь подобающе. Завязывайте-ка со всей этой ерундой безденежной». Я призадумался и решил: нет, не пародистом вообще-то я родился, не пародистом!
– А как воспитался? По натуре своей – космополит или блюститель гнезда?
– Я назвал бы себя пульсирующим домоседом. То есть наступает момент, когда меня вся эта кутерьма просто приводит в бешенство. Тогда мне нужен диван, тёмный угол и полное одиночество. И пока я не отлежусь – это может быть три дня, это может быть неделя – я недееспособен. А потом опять поднимаюсь и тихо начинаю распространяться. (Смеётся.)
– С плотным гастрольным графиком много не належишь.
– Ну да. Близкие не всегда в восторге, но принимают это как должное. Если есть возможность, всегда едут за мной. У моей жены жёсткая установка по этому поводу. Просто у нас ребёнок, и ещё сейчас выросло множество различных обязанностей, поэтому не всегда мы можем сочетать. Но как только появляется шанс, Юля с Василисой едут со мной. А вообще у меня постоянный дефицит времени. Даже полениться как следует не удаётся. Хотя я прямо-таки вдохновенный лентяй!
– Василисе вашей сколько уже?
– 12 мая два годика исполнилось. Быстро всё так!
– А Юля – домохозяйка?
– Ну, она актриса! Она заслуженная артистка России. Актриса того же Театра сатиры на Васильевском.
– Фамилию-то оставила?
– Оставила, да, как и все актрисы. Джербинова она. Но сейчас сидит с дочерью. Это ведь у нас очень поздний ребёнок, мне – 46, Юле – 40, Василисе всего 2. Она у нас единственная, я имею в виду – с Юлей, поэтому мама ею занимается очень внимательно и никуда не отпускает. И дочка постоянно рядом с ней, и мне это очень нравится.
– Счастливая семья…
– Я действительно счастлив, что так всё получилось у нас.
– Каково ваше отношение к происходящему в стране, в мире? Глобальный грипп, свинячий кризис…
– Стараюсь не заморачиваться. По мне так всё это – мимолётные сложности. Это не есть та зона, в которой ты будешь жить, как проклятый навечно, – со всеми этими гриппами, кризисами. Ну, хочешь – воспринимай это как большие препятствия, а хочешь – не замечай вообще. По мере поступления проблем надо, конечно, их решать, но не стоит за деревьями терять лес. Пройдёт это всё. А останутся руки, ноги, глаза, любовь к близким, к природе, в освящении красотой. И это намного важнее, чем грипп или кризис.
– Что вам интереснее – в кино сниматься, в сериалах, играть в театре, петь на сцене, боксоваться на ринге, работать на заводе у станка? Или просто тусить с друзьями в переходе с гитарой, что тоже бывало…
– Хороший вопрос. Честно сказать, «Король ринга» именно оттого был так потрясно замечателен, что, скорее всего, это именно разовая акция. Для меня – такое реальное счастье, я просто обалдевал. В одно и то же время я и сыграл боксёра, и по-настоящему стал им. Это выглядело, как будто я в Лас-Вегасе. Я легко абстрагировался и чувствовал себя каким-то там Мохаммедом-Тайсоном. (Смеётся.) Хотя понятно, какой там у меня уровень и всё такое. Но внимание, которое сопутствовало этому акту на «Первом канале», было не из последних. Смотрела почти вся страна! Так или иначе, со своими приоритетами. И я испытал потрясающий драйв. Ну, и плюс само состояние боя. Это упоение, конечно, это здорово! Масса адреналина, который при этом абсолютно чистый. Ведь не с быком ты соревнуешься, не в шахматы, не в командном заплыве участвуешь. Ты реально вышел биться, в совершенно естественных условиях поединка. И всё-таки жизнь богаче, многограннее. Понятно, если всю жизнь боксировать – приятного в этом мало.
– С головой будет плохо.
– Да-да-да, очень плохо. И с головой, и с семьёй, наверное, и с само-оценкой. Недавно смотрел я интервью Майка Тайсона, одно из последних, когда уже погряз он в проблемах. В общем, зрелище тяжёлое. А по драматичности интервью, конечно, сумасшедшее. Трагедия личности там предстала впечатляющая. Я преклоняюсь, конечно, перед его талантом. И мне искренне жаль этого человека.
Ну а насчёт «потусить»… Вот у меня друг есть, замечательный поэт, музыкант Кирилл Комаров. И он находится сейчас в состоянии такого лёгкого парения над землёй. Он пишет музыку, в Питере довольно известен: «Зимовье Зверей» – Кирилл Комаров, Миша Башаков… Это такая известная группа. При этом Кирилл стоит особняком и живёт в лёгкой такой нирване, это для него норма. Я ему иногда завидую. То есть это совершенно иное мироощущение. И я прямо чувствую, что мы – абсолютно разные люди. Я не могу чужую рубашку на себя надеть. Поэтому потусить, наверное, это здорово, и жить так – это классно. Но меня разрывают другие вещи, и я точно знаю, что вряд ли мне удастся тусоваться долго. Хотя я проживал и такой период, и было счастливое время, когда я нигде не работал. Вообще! Талонная система у нас в стране, дефицит, очереди. А я тогда купался в проруби, ходил на прогулки. Удивительная жизнь! При этом можно было уйти совсем уж далеко, вообще куда-то в прострацию. Но я туда не успел уйти, поэтому не могу сейчас сказать, хорошо ли там на самом деле.
А потом на заводе я реально вкалывал. Завод – это, конечно, самая тяжёлая вещь, хотя бы потому, что с творчеством там меньше всего соприкосновений. Разве что существуют там какие-то слесари-вальцовщики, тончайшие в своём деле таланты, к которым обращаются все: «Дядя Вася, помоги». Дядя Вася – раз – и помог. И все в шоке. Но я не был таким дядей Васей, поэтому точно знаю, что на заводе вряд ли мог бы добиться большого уважения.
Теперь отвечу про кино. Кино – это потрясающая вещь. Кино, естественно, круче сериалов, поскольку сериалы требуют большей скорости и ты меньше погружаешься в процесс. Кино – классная работа, но она тоже сравнительно быстро заканчивается. Из тебя вырывают это всё – ооп! – и нету. И ты уже бежишь вперёд, ты уже дальше ищешь, и когда это выходит в прокат, оно – сзади тебя. Ты на это оглядываешься, но ты не с этим. Да, можно прийти на презентацию, ещё на какие-то посиделки, но ты уже живёшь другим. Это всё время отстаёт от твоего графика. Ты как бы немножко не здесь и не сейчас.
– На раздвоение личности похоже.
– Да, что-то такое есть. Но это я говорю исключительно о своих ощущениях. А с сериалами вообще особая история. Невозможно погрузиться в них до конца и вживаться в роль: там жёсткие сроки, всяческие проблемы, в том числе и материальные. Финансирование, затратность – всё влияет.
Поэтому есть ещё один путь, своего рода «Короли и капуста». Это – купить дом, завести натуральное хозяйство и исчезнуть из всей этой суеты.
– Поговорим ещё немного о нашем любимом боксе. Как думаете, если Николай Валуев и любой из братьев Кличко начнут хлестаться, у кого шансов больше?
– Ну, не знаю. Иногда ведь один удар решает всё. И намного превосходящий соперника по технике, по мировоззрению боксёр не раз проигрывал просто оттого, что расслабился на долю секунды.
– Вы не расслаблялись, когда бились?
– Бывало. Но это не значит, что сам себе говоришь: «А вот тут я расслаблюсь». Сам организм так работает. И если чуть-чуть не сошлись звёзды, наказание за это неминуемо наступит.
И Виталий, и особенно Владимир Кличко, понятно, гораздо техничнее Валуева. Но болеть будем, конечно, за своих. Хотя у меня нет отношения, что Кличко – не наши. То есть я за них болел всегда. Видел, как они боксируют. Но Николай – вообще «в доску» свой, «Никола Питерский»…
– На «Короле ринга» кого красивей всех удалось нейтрализовать?
– Сам-то я особо не любуюсь этим. Но там были здоровские моменты. С Мишей Мамаевым сложился бой для меня напряжённый. Но я себя почувствовал молодцом именно тогда. А, например, с Носиком Сашей – я удивился. Его, видимо, накачали очень здорово: думал, мы позиционно будем «танцевать», поработаем неспешно, присмотримся. А он как с цепи сорвался, кидался с места в карьер, вообще зло дрался, на взводе. Я понял, что надо делать что-то серьёзное, а то Бог его знает, до чего дойдёт…
– Накачали-то его морально?
– Морально, да. Кто-то его хорошенько взбодрил. В предыдущих боях он был спокойный, думающий, а тут как одержимый.
– С Запашным как сложилось?
– С ним мы уж работали по полной! Мне предстояло больше сделать, чтобы, допустим, его нокаутировать, чем ему. Возможно, эта величина задачи меня самого и сковала. Я не был в своей тарелке, не чувствовал лёгкости. Предстояло найти какую-то лазейку, чтобы склонить преимущество в свою сторону. У нас получился равный бой в финале. А, естественно, там, где равный бой, понятно было, что преимущество дадут ему.
– Актёр театра и актёр кино – это действительно разные профессии?
– Абсолютно точно. Но это не вопрос о том, что легче или труднее. Это – по поводу времени и места. В кино всегда эпизодическая работа, а в театре ты проживаешь реально. Есть история, она с чего-то начинается, чем-то заканчивается. И всю эту историю ты проживаешь перед зрителем, и зритель переживает её вместе с тобой. Единство времени, места, обстоятельств. И это некий акт – назовём его пафосно. Это некое такое, ну, не знаю…
– Самосожжение, что ли?
– Неет! Это уж через край!
– Но многие актёры даже заболевают, настолько эмоционально переживают погружение в роль.
– Ну, это ещё неизвестно, отчего они заболевают. Я сейчас о другом – о том, что актёры и зрители, они вместе в этот момент. Происходит подлинное единение в момент происходящего. Согласитесь, таких ситуаций в жизни очень мало. Редко куда вы можете прийти и объединиться в каком-то таком проживании и переживании. В театре это возможно.
– А в кино, разумеется, страсти заочные.
– Там ты сыграл и пошёл дальше. А потом люди сидят в зале и переживают. Ты находишься один на один с режиссёром, с камерой, с оператором и с твоим партнёром. И если что-то не получилось – можете посмотреть, переиграть, переделать. Это совершенно иной подход. Там просто нужна актёрская природа, режиссёрское мышление, операторское мастерство. В кино главные вещи – именно в работе. Плюс существует ещё и монтаж, где могут тебя так показать, как ты и не представлял. Поэтому это даже чисто технологически другое искусство.
– Киноплощадка вас с кем-то сдружила?
– Приятельские отношения завязываются, но когда заканчиваются съёмки, люди расходятся по своим дальнейшим проектам. Остаются лишь тёплые воспоминания. При встрече, естественно, все улыбаются, обнимаются: «О! Привет!» – «Привет!» Но не больше. А дружить – некогда.
– С Андреем Краско вы вместе снимались…
– Да, были знакомы. Не раз сиживали в компаниях. Но Андрей жил своим миром, я – своим. Хотя и общались немало.
Его безвременная кончина многих просто шокировала. Да и я до сих пор как бы в недоумении: как же это – человек жил, работал, творил – и вот никогда уже его не будет…
– Среди актёров прошлого были у вас кумиры?
– Да, я большой поклонник Евгения Евстигнеева, Евгения Леонова. Мне очень нравятся также Павел Луспекаев, Иннокентий Смоктуновский, Вячеслав Тихонов, Василий Макарович Шукшин. Да, в общем, вся плеяда актёров той золотой поры нашего кино.
– Немного о телевидении. Вы ведь вели на канале «Культура» цикл передач.
– А сейчас веду на канале «Звезда» «Следственный лабиринт». Плюс предлагают мне там ещё одну программу вести. Посмотрим, наверное, с нового сезона сделаем. На канале «Россия» было несколько фильмов, я тоже там в роли ведущего выступал. А на «Культуре» участвую в программе «Романтика романса», меня приглашают туда как исполнителя, я там пою периодически. Так что дружба с телеканалами у меня разнообразная. На питерском «5 канале» периодически какие-то бывают приглашения. Но если всерьёз и надолго, то пока это только канал «Звезда».
– Вы с Владимиром Познером неплохо знакомы…
– Да, Владимир Владимирович – замечательный дядечка. И мне даже показалось, что каким-то образом у него ко мне появилась симпатия во время «Короля ринга». Он даже пригласил меня однажды в программу «Времена». И я там что-то пробормотал, сидючи среди экспертов. Мне он как личность нравится. А эти все разговоры вокруг – побоку. Мне не важно, какие характеристики, что такое там говорят… Он мне импонирует как человек. То есть существует же опознавательная система «свой-чужой», и это работает у многих чисто интуитивно – вы запрограммированы всем своим естеством, родителями, воспитанием, ещё, ещё, ещё… И поэтому, когда вы смотрите на человека, у вас какое-то возникает ощущение: свой он или чужой. Либо вы сами, даже для себя незаметно дистанцируетесь и постоянно держите такого человека в поле зрения, либо вы открыты для него. Познер – из тех, который «свой».
– Хочется задать вопрос и о ваших родителях. Я знаю только, что вы – хабаровчанин.
– Отец мой погиб в 1968-м. Я родился в шестьдесят третьем, он погиб в шестьдесят восьмом. Мама моя – пенсионер. Вот мой отец (показывает фотокарточку. – Прим. И.Р.). Работал шофёром. Когда он погиб, через три года мы уехали из Хабаровска в Никополь. Жили на Украине, мама работала преподавателем химии и биологии. Потом я уехал в Питер, а мама оставалась там. Жили мы всегда очень даже нелегко. Пока не стал я известным.
– Вы сами решили пойти актёрской дорогой?
– Так случилось. Я хотел петь. Было желание поступить в какое-нибудь вокальное заведение, но ничего не оказалось. Я понял, что хотя бы надо как-то ближе к этому быть. Поступил в театральный. И, собственно, всю жизнь занимался пением. Плюс овладел или, скажем так, приблизился к азам актёрской профессии.
– Фактура сыграла?
– И фактура, конечно, тоже.
– Роль Дон Жуана – не случайна же?
– Это всё понятно, но на самом деле очень сложно всё-всё-всё-всё переиграть: Дон Жуан, Вальмон из «Опасных связей», Дульчин – «Последняя жертва», Любим – «Своя семья, или Замужняя невеста», Шервинский в «Днях Турбиных». Да, в принципе, роли есть…
– Стараетесь не повторяться?
– Любой актёр стремится не повторяться. Не всегда получается.
– Есть тот же Ивар Калныньш. Он спокойно так играет, всегда одинаково…
– Ему хорошо: он, видимо, попробовал себя в каких-то комедийных ролях и быстро понял, что это не его. Уж лучше повторяться, но делать то, что тебе удаётся хорошо. Тут ведь ещё задача – себя при этом не терять, правильно? А то можно, не повторяясь, вообще рассыпаться! (Смеётся.)
– В кино вы Маяковского сыграли.
– Да, было дело.
– У вас ведь есть явная на него похожесть.
– Да? (Смеётся.) Я Маяковского читал ещё в театральном институте, мне это было очень интересно. Мы много разговаривали о Маяковском с моим педагогом – Александром Николаевичем Куницыным, он был вообще у нас завкафедрой речи. Неплохо у нас всё там складывалось и о Маяковском, но потом как-то тема эта ушла. И вдруг на сериале «Есенин» предложили мне роль Маяковского. Я, естественно, начал опять о нём читать, мне стало очень интересно. Странная судьба у Маяковского, очень странная. Даже и в связи с его поэтическим даром. Там ведь трагедия огромная, которую до сих пор не раскрывают во всей полноте. Странная его смерть, до этого у него был серьёзный кризис – и на личном фронте, и с творчеством не всё было в порядке с точки зрения власть имущих. Он страшно это всё переживал. Незадолго до смерти Маяковский сделал выставку к юбилею «Окон РОСТА», презентацию своих стихов и так далее. Были приглашены все, но никто из правителей не пришёл. Для него это было ужасным ударом. Он ведь был серьёзно вовлечён в общественную жизнь. Но всё равно корни-то поглубже – всех его проблем. Никто об этом пока не делает настоящих фильмов. Показывают лишь странности его самоубийства, странности его личной жизни. А они же все взаимосвязаны, независимо от того, покончил ли он жизнь самоубийством, не покончил ли; кого он любил, кого не любил; участвовал ли в революционном движении… Это весь его характер, из чего он складывался, из чего соткался. Его поэтический дар – он случился благодаря или же вопреки? Разобраться бы во всём этом.
– Это может быть делом вашей жизни. Найдутся если сценарист и режиссёр достойные. А тут и вы – Маяковский «сам»… Мировая роль.
– Он интересный человек, очень. И странный, загадочный. Столько людей его не любят, столько обожают! А многие просто отвращены от него, и он неоднозначный в этом смысле человек. Поэтому – да, там много можно рассказать. Только главное, чтобы это не получилось как с «Адмиралом», где в угоду голливудским стандартам была попрана и фактологическая составляющая, и многие, многие, многие вопросы, исторический контекст. Как-то так там всё прилизано. Ну, в общем, ерунда какая-то, честно сказать, а не адмирал Колчак.
– Современные фильмы даже цветностью своей неуёмной могут шокировать.
– Актёры многие говорят: «Вот, поучаствовал в очередном цветном фильме о войне, ну, как книжка-раскраска получилось». Словно ребёнку дали цвета оформить. Мало того, что вообще с правдой у нас проблемы возникают большие, так теперь ещё и эти цветные весёлые картинки. Но ведь ясно же, почему они цветные, почему эти невообразимые цвета вообще появились. Это такие шаблонные психоформулы: воздействие на зрителя, стремление приковывать его внимание. Для этого и используют все эти сладкие ингредиенты. Запущена машина по деланию денег, по выдавливанию этого, как его? – рейтинга и всего остального. Ну, такая чепуха! И кинодеятелям этим остаётся надеяться только на то, что рано или поздно все сломаются, свыкнутся и будут полностью подчинены культивируемым ими законам.
Они должны верить, что наконец-таки человеческая природа изменится и все люди будут послушно, когда требуется, кайфовать, плакать, негодовать – полностью будут управляемыми с помощью их приёмчиков.
Да здравствуют зрители-зомби! Ужас…
– Интересно, религиозный ли вы человек?
– У Станислава Ежи Леца есть очень классная фраза: «Верую ли я в Бога – об этом знает только Бог».
– Этим летом отдых у вас будет?
– Да не будет, нет! Только позже. Пока ничего не предвидится из отдыха, потому что у меня получаются дела. Я только что отснялся в очередной серии «Улиц разбитых фонарей». Вот я отснялся, вот – сел в самолёт, вот – полетели во Владивосток. Во Владивостоке концерт сделал, сразу прилетели в Хабаровск. В Хабаровске концерт сделал – переехали в Иркутск. В Иркутске прожили день – приехали сюда на поезде, вот тут денёк один был, я заболел немножко. Меня разбила поясная какая-то боль. Сейчас вот я отпою концерт в Красноярске – сразу же на поезд. Отпою завтра в Новосибирске – и сразу же в самолёт. Прилетаю – и меня берут в «Улицы разбитых фонарей». Сразу! И я снимаюсь: один день у меня проходит на съёмках, третьего числа. И третьего же вечером я сажусь, уезжаю поездом в Москву. В Москве у меня встреча с оркестром. А шестого числа у меня запись на канале «Звезда». Седьмого я возвращаюсь, у меня опять запись… Восьмого числа – у меня концерт в Питере. Вот. И дальше опять идут «Менты».
– Когда же остановится этот бешеный волчок?
– Не знаю. Правда. Да и как остановить?
– Второй жизни не будет.
– Это действительно бред какой-то, с одной стороны. То есть я сам понимаю, что как-то надо тормознуться. Но пока не могу никому сказать «нет». Это уже всё расписано, там же масса людей задействована, они своё дело делают. И как их подведёшь?
– В Питере вы свой человек?
– Да, в Питере – свой. Смею надеяться. И могу сказать, что сильно города наши отличаются. Вот в Москве, если кто-то как-то странно чихнул, сразу все бегут к нему и «вжжжик!» – резко снимают этого человека. В общем, возюкают его по всем, по всем, по всем местам. Всё из него выжимают, до предела. Выжали, бросили – всё! Забыли. А в Питере – нет. В Питере ты можешь хоть трижды чихнуть, хоть пятьсот раз чихнуть, все просто кивнут и скажут: «Ну, молодец». И как бы ты к этому постепенно привыкаешь, успокаиваешься. Ты понимаешь, что здесь другой характер города, другие системы ценностей. Успех, фурор – всё это временно, преходяще, а настоящее – это вот такой кивок – «молодец». Я думаю, что как раз в Питере я и стал своим.
– Что ж, маэстро, давайте автограф. Или афоризм.
– Мне очень нравится фразочка одна озорная, я всё время нахожу новые оттенки в ней. Придумана она театральным художником Дмитрием Васильевым, мы с ним когда-то дружили. Так вот – «Ниже по течению уж который год с криком: «Свадьба! Свадьба!» тонет пароход».