начало на 1 стр.

– Мары – это ведь Туркмения.
– Да, но мама моя была армянка. Знаете, вообще эти регионы очень многонациональны. В той же Туркмении легко говорят и на узбекском.
– В родной стране сейчас финансово-экономическо-экологическо-разносторонний кризис. А в музыке он есть? Или параллельные миры не пересекаются?
– Мне кажется, совершенно неправильно всё обстоит как раз из-за того, что существуют огромные проблемы в экономике. В хозяйстве России – в частности. И неразбериха с охраной интеллектуальной собственности, и проблема обнищания пенсионеров, и сложности концертной деятельности, и всевозможные беды с кошельком – всё оттуда, от экономической нашей неэффективности, непродуктивности.
Многие люди не в состоянии даже приобрести билет на концерт. Мы ставим на билетах цену – три или, к примеру, полторы тысячи. И человек в этой стране должен иметь возможность купить этот билет, если он хочет посмотреть того или иного исполнителя. Но он не может! Он очень хочет, но не может. Слишком ничтожны деньги, которые периодически получает он за свой каждодневный и нелёгкий труд. Основная проблема – в экономике страны. Вот моё мнение.
– Но всё-таки ещё более тупиковые проблемы, чем сейчас, были в России в девяностых годах. Вспомните хотя бы вопиющий факт: когда умер ваш отец, в продаже не было гробов. И вам предложили гроб напрокат, только до кладбища. С возвратом! Сейчас ведь такого кризиса и близко нет?
– Да, к счастью, такого уже нет.
– Но сама-то эта история была?
– Мне гроб напрокат не предлагали. Я когда-то рассказал этот случай немножко неправильно. Я просто говорил о том, что в те годы не у всех была возможность при необходимости достать гроб. Мне, к примеру, помогло то, что я был публичным человеком. А в те годы гробы действительно напрокат брали, потом хоронили покойника в саване, а гроб возвращали обратно.
Мой папа умер в субботу, а хоронил я его в понедельник. По субботам и воскресеньям, как вы знаете, советский человек отдыхает. Хорошо, что мои друзья тогда помогли. Они всех подняли с диванов, всех привели, все вышли на работу. И теперь я очень благодарен господу Богу за то, что он дал мне возможность петь и творить, – это мне позволило стать известным, и ко мне в итоге по-человечески в трудную минуту относились.
У меня были самые лучшие в мире мама и папа. И я очень благодарен Господу за то, что он дал им возможность успеть порадоваться за меня, увидеть мой звёздный час.
– Может, чуть подробнее расскажете?
– Вы не представляете, как они радовались за меня, как гордились моими успехами, популярностью. Мамин восторженный рефрен: «Это мой сын поёт!» А самый пик их радости пришёлся на 89-й год, когда во Дворце спорта отмечали 10-летие моей творческой деятельности. Там были практически все известные артисты, и очень долгий концерт. Родители сидят в ложе. Звучит песня «Дорогие мои старики». Прожекторы освещают их ложу. Зал встаёт. У многих на глазах слёзы. Фурор! А потом было потрясающее застолье, и все знаменитости говорили тосты в мою честь, и обнимали-целовали маму с папой – совершенно счастливых и обалдевших от всего этого. И там же, за этим столом, отец сказал: «Теперь, сынок, я за тебя спокоен. Да, ты правильно поступил, сделав в своё время такой выбор».
Но так краток радости миг… Помню, как страшно мне было сообщать о папиной смерти маме. Они ведь у меня всегда были вместе, неразлучны, казалось, проникали в самую суть друг друга, понимали один другого без слов, с одного взгляда… Закончив все дела по организации похорон, я поехал к маме в санаторий в Аксаково, где она поправляла здоровье. Взял с собой врачей, все необходимые лекарства, подруг маминых – думал, что как-то сумеют сказать, а сам я не смогу. Но как только вошёл, мама, взглянув на меня, спросила: «Что с папой?» Я сказал: «Папы больше нет» – и обнял её... Долго-долго стояли мы с ней так, вдвоём. И именно тогда я всё понял про маму – увидел женщину, которая по-настоящему любит, и почувствовал: она уходит. Да, у мамы была онкология, но давнишняя, она её не беспокоила, с ней можно было нормально жить ещё очень долго, по мнению специалистов, как минимум 10 лет, но... После похорон отца я переехал к маме, чтобы быть с ней рядом. И вот как-то ночью слышу: она разговаривает с кем-то. Тихонько заглядываю в комнату и вижу, что мама общается с папиной фотографией. Не стал мешать, но утром спросил: «Мама, извини, но случайно я услышал, как ты говорила: «Скоро приду к тебе...» Вот зачем ты так? Я всё делаю для того, чтобы у тебя всё было хорошо, нахожу самых лучших врачей, люди нам помогают, тебе ещё можно жить и жить, а ты...» Никогда не забуду её ответ: «Игорь, в твоей жизни было много женщин, а в моей – единственный мужчина, Он. Не могу я без него, очень хочу к нему. Я пойду...» Что можно было на это сказать? Никаких контраргументов. Через четыре месяца, на 58-м году жизни, мама ушла. Она сама решила, сколько ей жить... Тяжёлое было время, страшное для меня.
– Надо бы вас отвлечь от грустных воспоминаний. В последнее время всё больше обсуждается ваш модельный бизнес.
– Большую роль в этом деле играет замечательная, потрясающая Татьяна Костычева – директор и дизайнер всего нашего предприятия.
– …которое называется…
– «Игорь Саруханов» называется. Так вот, когда ты находишься в Сибири, кто-то же должен отвечать за то, что происходит в Москве. А кому ты можешь всё это доверить? Только близкому человеку. Татьяна – мой близкий человек. Естественно, все-все-все её подруги – тоже мои близкие люди, спасибо им, ведь всей душой их поддержку чувствую. А у Татьяны три высших образования, в том числе и официальное дизайнерское. И при этом огромный опыт работы на подиуме – у нас же там девчонки, красивые высокие девчонки. Они все, естественно, модели, а сама она девять лет провела на подиуме, подиум – её дом родной. Я просто говорю: «Танечка, делай всё всерьёз». Она – директор креативной группы. А без креативной группы сегодня в Москве никак нельзя. И поэтому, когда я куда-то прихожу, а меня вдруг не узнают, я говорю: «Марина…» – это директор по пиару... Я говорю: «Марина, я тебе плачу зарплату зря. Я вчера вышел, а меня не узнали. Значит, это тебе минус». Вот, у меня есть такая замечательная команда, которая работает и занимается всеми этими модными вопросами.
– Но первоначальная идея – ваша?
– Идея общая. А ответственность – на мне. Однажды ваши коллеги-журналисты приехали ко мне домой… Я говорю: «Таня, ты меня бросаешь на гвозди!» Представляете, она уезжает в Саратов к маме, а перед этим ошарашивает: «Игорь, сейчас к тебе домой приедут телевизионщики и будут снимать с двух камер, как ты рисуешь на ткани». Есть ведь такой метод нанесения рисунка на ткань. Так вот, с двух камер они снимали и всё думали, что я чего-то вру. Но они забыли о том, что если человек талантлив, то талантлив во всём! Я им такое тогда новаторское нечто нарисовал – закачаешься!
А вообще поначалу я придумывал и рисовал свои концертные костюмы сам. Потом родилась идея заняться этим делом серьёзно. Выпустил несколько коллекций, с которыми участвовал в важных фешн-мероприятиях. Это повседневная одежда для мужчин, женщин, спортивная одежда и даже вечерние платья. Коллекции раскупаются в основном после показов. Спрос большой, ведь ткани мы создаём сами, и рисунок никогда не повторяется.
– В моде кто сейчас для вас авторитет?
– Ты знаешь, вот как ни странно, мне очень нравятся Дольче-Габбана. (Смеётся.) Ну, уважаю их. У нас, в нашей команде, есть ребята с нетрадиционной ориентацией. Режиссёр всех наших показов в том числе. Это совершенно потрясающий по таланту и обаянию человек. Лучше него и его приятелей эту работу никто и никогда не сделает. Ему подчиняются все модели. Все! Потому что он их знает очень хорошо. И придумывать велосипед я не собираюсь. Просто говорю: «Ребята, вы только работайте – и всё будет окей». Но без меня, без меня(!), без моей росписи ничего не происходит. Я обязательно всё должен посмотреть. Я делаю кое-какие коррективы. Или не делаю, но всё равно обязательно – ко мне на подпись. Дело серьёзное, мы ведь участвуем и в международных показах. «Неделя моды в Москве» – это не шутка. Более того, и в Милане мы бываем. И ещё, если ты модельер, то ты обязан участвовать в «Урал-моде». Если ты там не участвуешь, то тебе – кирдык, всё.
– На вашем песенном творчестве все эти модные штучки негативно не сказываются?
– С песенным моим творчеством всё в порядке. 27 декабря вышел официальный релиз и пластинка «Биография чувственности», с книжкой. В январе я написал девять песен. А осенью выйдет ещё одна пластинка. Я очень доволен. И хочу выпить. (Наливает кавказский коньяк.)
– Верно ли то, что вы пять раз были женаты, при этом дважды венчались?
– Да, да! Согласитесь, круто! При том, это делает человек, который понимает, ЧТО он делает. То есть это не невменяемый тип, здесь совершенно полная вменяемость: понимание того, что женщина хочет знать, на каком вообще свете она находится. Любая девушка после года-двух лет отношений хочет всё понимать. Но иногда даже месяца хватает! (Смеётся.) И поэтому – всё, дальше они за меня всё сами расскажут. Просто я делаю всё по-настоящему.
– А не знаете такого человека, кто был бы женат не пять, а шесть раз?
– Да зачем мне это знать! Нет, вроде ничего такого не слышал.
– Пять ваших жён – одна лучше другой оказывались?
– Помните ведь, я начал разговор с того, что говорю спасибо всем, с кем я когда-либо встретился, потому как они и сформировали мою личность. Я благодарен им. А теперь так, «не для прессы» я скажу, что смогу созвониться с любой из своих жён и поговорить по душам. А вот это, ребята, вам вопрос на размышление – почему? Или, например, такой совет: «учитесь, пока я жив». (Смеётся.)
– Своего друга Игоря Талькова часто вспоминаете?
– 6 октября 1991... Друг мой погиб в Петербурге. Я родился тоже шестого, только в апреле. А он шестого ушёл. Есть в Москве на улице Лавочкина Дворец спорта «Динамо». И мне этот дворец предоставил возможность в 91-м году отпраздновать свой день рождения. А Игорёк мне говорит накануне ночью: «Игорь, я не смогу приехать, потому что улетаю на гастроли, отменять их нельзя». Все, кто смогли, тогда пришли. Мне сказали: «Для тебя есть сюрприз». Этот сюрприз мне принесли уже на сцену, и он прозвучал. Это было звуковое письмо от Талькова, и звучало оно так (на музыку песни «Дорогие мои старики» Тальков написал мне посвящение): «Я когда-то ходил за тобой, взять хотя бы автограф мечтая. Для меня ты был просто звездой, что на поп-небосводе сияет. Пролетели как птицы года, нас судьба привязала друг к другу. Пусть же наша с тобою звезда станет нашим спасательным кругом. Да хранит тебя Бог от огня, от коварства, от злого обмана. Будь же счастлив и помни меня, мой талантливый друг Саруханов». Для меня это как бы на всю жизнь прозвучало. Он уехал, а ровно через полгода, 6 октября, я его потерял. Вот какая была степень наших отношений – судите сами.
– Однажды вы уехали в Америку…
– Только гастролировать! Я люблю Россию. Я не хочу обидеть никого из ребят, кто там живёт. Я их очень хорошо понимаю. У меня есть друзья в Америке. Но я не люблю эту страну. Просто не люблю и всё.
– А кроме России, что ещё нравится?
– Греция.
– За своего принимают?
– Не знаю даже. Мы проехались по Греции. И всё, что мне нужно, там есть. Главное – нормальная экология. Для меня это очень важно. Как и то, где именно стоит твой дом, в каких условиях ты спишь ночью. А если ты регулярно слышишь (фальцетом передразнивает воображаемую дикторшу): «Сегодня, дорогие друзья, диоксидов меньше на 20 процентов в воздухе, а радионуклидов – на 15». А я вообще этого не хочу слышать, не хочу! И когда ты смотришь на солнце, находясь в Москве, то видишь этот ужасающий смог, который всю красоту неба, его голубизну и бездонность, просто убивает. Мертвенно-серого цвета небо. И вроде какое-то там есть солнце! Это не жизнь, а её подобие.
– Поэтому в своей московской квартире вы почти не бываете? И она, бедная, пустует?
– Почему, я тоже заезжаю туда. Первая съёмка нередко выпадает на полдень, вторая – на шесть вечера. Поэтому я приезжаю домой в два, отдыхаю, смотрю телевизор, засыпаю – и в пять часов уезжаю на другую съёмку.
– Общаетесь ли со своим соседом по загородному дому Вячеславом Малежиком?
– Он сосед не по дому, а по загородному посёлку Улитино, недалеко от Звенигорода. Примерно в тридцати километрах от меня расположился.
– Если вы крикните, он не услышит?
– Он-то услышит, поверьте! Я могу так крикнуть, он тут же прибежит! (Смеётся.)
– Говорят, вы рыбалку любите?
– Я её действительно люблю.
– Рыбу-то уж всю извели. Вам, видимо, её специально в водоём забрасывают?
– Места у нас до сих пор потрясающие есть. Особенно мне нравится Рузское водохранилище, просто волшебное. Это НЗ – неприкосновенный запас, наш питьевой резерв. Там только парусно-вёсельный флот разрешён. Строго запрещено ездить на моторных лодках, потому что это питьевая вода. И есть ещё очень много рыбы в рыбном хозяйстве, где можно за деньги взять путёвочку… И вовсе не значит, что там ты просто опустил крючок – и всё. Нет, всё равно надо уметь ловить. И ты должен знать, на что в данный момент, в конкретной ситуации ловится и какая именно рыба.
– «Царь-рыба» – знаменитая книга нашего сибирского писателя Виктора Астафьева. Слышали о таком?
– Но не читал его книг.
– А вообще из писателей кого уважаете?
– Уважать-то я их уважаю. Но давно уже не читаю. Видимо, начитался. Потому как Фейхтвангера в 17 лет одолел, Ромена Роллана, Золя – вот этого мне хватило. И потом я пошёл к Стасу Намину в ансамбль песни и пляски Московского военного округа. И дальше мне хватило Стаса Намина – вот так. А потом стал писать сам. И я задал такой вопрос: а Дюма читал кого-нибудь, когда писал? Читал ли он вообще? Только сам Дюма может ответить на этот вопрос, согласитесь. Никто не знает, читал ли Дюма и сколько он читал.
– Сын Дюма читал отца Дюма, а отец Дюма – деда Дюма. Видимо, так…
– Но при этом знаете, что интересно? Когда ты уже многое в жизни понимаешь, когда ты находишься в пятидесятитрёхлетнем возрасте и осознаёшь, что ты, может быть, гораздо мудрее и опытнее того или иного человека-писателя, возникает масса недоверий. И я всё время задаюсь вопросом: а сколько этому писателю лет? Может, не стоит мне эти его мысли вообще принимать к сведению? И потом, ещё я хочу сказать, что читаю я в очках. Я так-то хорошо вижу, но мне нужны конкретные очки, когда читаю, и лишний раз я не хочу их надевать.
– Вы известны как талантливый кулинар...
– Всё опять же началось с мамы. У нас в семье были только мальчики. И, естественно, мы с братом помогали маме, как только могли. Когда к нам должны были прийти гости, мама говорила: «Игорёчек, нарезаешь лук. Ваганчик, ты нарезаешь соломкой морковку. Потом промоете рис». В общем, таким образом она научила нас готовить. Однажды она просто сказала: «Я опаздываю, Игорёчек, начинай готовить зирак для плова, ты же знаешь как». А зирак чем хорош? Вы можете приготовить его в течение тридцати минут, выключить и уйти на работу. Придя с работы, включаете, подогреваете его, засыпаете рис, наливаете воду – и в течение часа плов готов. Что такое «зирак»? Это мясо. Желательно – баранина на рёбрышках. Конечно же, растительное или пробковое масло. Мелко-мелко нарезается лук. Также нарезается соломкой морковь. Засыпается приправа для плова (она продаётся уже в готовом виде). Затем в кипящее масло бросаются кусочки баранины с косточками. Обязательно нужно эту массу помешивать. Когда морковка разваривается, засыпается рис и заливается водой на два пальца. Я никогда не считаю, сколько стаканов, но приблизительно на стакан больше получается: если два стакана риса, то три стакана воды. Потом нужно посолить. Водичка становится желтоватой, потому что она смешивается с маслом, и я беру японские палочки и делаю луночки в рисе, чтобы вода равномерно проходила сквозь него. И вот в этих луночках образуются такие «гейзеры». Они должны быть солёно-сладкие. Как только вода испарится в луночках, плов нужно поставить на медленный огонь, закрыть плотно крышкой и оставить. Через тридцать минут можно выключать, плов готов. Обычно оставляют на 20-25 минут, а я – даже на 30, тогда рис лучше пропаривается.
И готовить нужно обязательно в чугунном казане. Никаких кастрюль. Могу с точностью сказать, что четырёхлитровый казан подойдёт, если вам нужно приготовить плов на шесть-семь едоков. А восьмилитровый – персон на пятнадцать.
– Человек вы, судя по всему, гостеприимный. А азартный?
– Только в песнях. Только в их написании. Присуща мне вот эта – как сказать? – (не)здоровая конкуренция. Хотя, в принципе, мне она даже нравится. Очень много композиторов сейчас появилось. Но мне по-прежнему очень хочется, чтобы мои песни были популярны. Это максимум моих желаний. А ещё я очень люблю играть на гитарах. У меня тридцать девять гитар. Большая коллекция, хорошая. Я на всех на них играю.
Особо ценная – гитара, сделанная на фабрике Краснощёкова в 1874 году. На ней играл Шаляпин, потом она попала в цыганский табор. А лет 12 лет назад на концерте руководитель цыганского ансамбля Александр Шишков снял её с себя и вручил мне.
Конечно, сегодня я обрадовался, когда молодой человек принёс и подарил мне на концерте свою гитару. Может, она станет сороковой-роковой?
– Сейчас на радио стали крутить «Позади крутой поворот» в основном в вашем исполнении. А много лет эту песню только в записи Анне Вески давали. Вы что, раньше её не пели?
– Первым спел эту песню как раз я, ещё будучи в группе «Круг». У нас тогда была совершенно другая аранжировка. Потом Анне Вески ко мне подошла (умело копирует эстонский акцент): «Это ведь ваша песня? Дайте её мне». Я говорю: «Для чего же она вам нужна?» – «Она нам нужна для фестиваля в Сопоте».
– Вы давно с ней виделись?
– Очень даже недавно. В проекте «Суперстар».
– А другой знаменитый эстонец – Тынис Мяги…
– Тынис Мяги – это мой друг до сих пор, я с ним регулярно созваниваюсь. Он работает, насколько я понимаю, у себя в Эстонии редактором на радиостанции. Удивительно просто, но Тыниса можно назвать жертвой национализма. Потому что, когда мы очень-очень-очень дружны были, я бывал у него в гостях и хорошо знаю, как не любили его на родине из-за того, что пел он на русском языке. Ну, это просто никуда не годится! А вот Иво Линна любили, потому что Иво Линна пел только на эстонском. А Яак Йоалла – почему ушёл? Та же история, некрасивая…
– Не будем об этом. Поделитесь интересным афоризмом?
– «Если ты уходишь навсегда из дома, то не стоит закрывать входную дверь…» (Смеётся.)
– Это не ваша ли строчка?
– Моя, моя! «…Если нету у реки твоей парома, значит нет другого берега, поверь. Облака не просто так – так низко-низко, и не просто так в окно стучит капель. Где-то далеко и в то же время близко чья-то песня чуть качает колыбель. Жаль, не суждено прожить две жизни, не гони судьбу, себя не перегнать. Оглянись назад и собери все мысли, впереди не станешь на себя пенять. Сколько в небе звёзд и сколько капель в море – не собрать, не сосчитать и не понять. Ночь близка с весёлым днём, а радость – с горем, нужно время, чтоб всё это осознать».
– Выше вы обмолвились, что всерьёз поверили в Бога.
– В девяносто первом году это произошло, после смерти родителей.
– С тех пор совершенствуете веру?
– Да. Совершенствую.
– «И грешу» при этом? Грешу и совершенствую веру. Так?
– Да, я грешен. Мы недостойны вообще Господа. Мы недостойны при всём при том, что причащаемся. Я причащаюсь. Я соблюдаю все законы. Но всё равно я грешник, я недостоин… Но я люблю Господа, соблюдаю все заповеди, все законы, все посты. Я прихожанин в церкви. У меня есть батюшка, которому я исповедуюсь каждое воскресенье. Если я на гастролях, то нахожу возможность в другом месте: приезжаю исповедоваться и всё рассказываю. Смиренность. Любовь к Господу. Господь всё видит и понимает. И когда ты вопрошаешь: «Господи, в чём дело, почему я в прошлом году не написал ни одной песни? (Смеётся.) Почему как-то сложно мне всё нынче даётся, не так, как это было в былые годы?!» И я прошу у Него прощение за всё, и Он мне первого января или второго января даёт одну песню, потом вторую, потом третью. И я начинаю понимать, что только так можно – и нет никакого другого пути. Общий язык с Господом был мной найден давно. И я усвоил окончательно и бесповоротно: не надо о Нём забывать ни на миг...