«Конкурент» беседует с владельцем мехового ателье «Меньшиков».

Сергей Грецков-Меньшиков – человек незаурядный. Профессиональный спортсмен, бронзовый призёр чемпионата мира и серебряный – чемпионата Европы по кунг-фу. По специальности охотовед. В 2005 уехал в маленький греческий городок Кастория учиться шить шубы. Желая научиться новому делу, Сергей отправился на Апеннинский полуостров, ни слова не говоря на греческом. Прожил два года в Греции, сшил не один десяток шуб, заговорил на языке Аристотеля, но затем вернулся. Открыл свой салон, где шьёт эксклюзивные изделия из меха и кожи. Признаётся, что в душе большой авантюрист и всегда стремится делать то, что интересно, несмотря ни на что.

– Сергей, у вас очень необычная фамилия – Грецков-Меньшиков. Мало того, что двойная, так еще непроизвольно хочется называть вас Александром.
– О принадлежности нашей семьи к роду Меньшиковых мне ничего не известно. Насчет звучной фамилии – на самом деле всё просто, я взял фамилию и отца и матери. По линии отца у нас вообще японские корни. Прабабушка во время русско-японской войны попала сюда, в Сибирь. Наверно, если бы я и хотел жить в какой-то другой исторической эпохе, то в Японии – лет так двести назад, в эпоху Токугавы. Отец работал в Японии военным переводчиком и вот эту картину с изображением горы Фудзи (Демонстрирует изящный японский пейзаж.) подарил моей маме в год моего рождения, так что с этой картиной мы ровесники.
– Восточные корни дали о себе знать – вы профессионально занимались кунг-фу...
– До 30 лет я был в спорте. (Улыбается.) Но не будем сейчас бренчать медалями, хвастаться, хорошо? Честно, не люблю этого. Последний мой бой был в Италии. Я уже был не в лучшей спортивной форме и понимал – это последний поединок, но захотелось сделать к юбилею себе подарок. Полгода я тренировался. Трижды в день – двухчасовые тренировки. Так изо дня в день. Полгода я жил просто по строжайшему режиму: никакого спиртного, строгая диета, не встречался с женщинами. (Улыбается.) Очень серьезная подготовка была. В спорте, да и вообще в жизни, если хочешь достичь результата, надо чем-то жертвовать. Я буквально всеми радостями жизни пожертвовал, но чемпионом не стал. Обидно немного. (Улыбается.) Но выступил достойно, было не стыдно, по крайней мере.
– Трудно было после ухода из спорта? Сразу же перед спортсменом возникает вопрос: как жить дальше? Одна из немногих альтернатив – работа тренером.
– Конечно, спортсменам трудно уходить. Как правило, это шаг в никуда. Многие после профессионального спорта, что называется, ломаются, не могут найти себе достойное применение, работу элементарно. Но у меня на тот момент уже был диплом, я закончил Иркутский сельскохозяйственный институт, охотоведческий факультет. Профессия у меня была. Другое дело, что работать охотоведом в то время было уже практически невозможно: в стране был хаос, перестройка, охотничьи угодья сокращались. Я начал заниматься лесным бизнесом с несколькими компаньонами. Жил, скажем так, очень небедно. Но всё равно это было не то.
В одну из поездок в далекий леспромхоз я захватил с собой книгу Коэльо «Алхимик». Книжка достаточно простая, понятная всем, ничего там переводить не надо, но знаете, там была такая фраза… Я сейчас процитировать с точностью не могу, но смысл в том, что если человек талантлив в чем-то, то грех не использовать свой талант. Я подумал, жизнь идет, не хочется потом жалеть о том, чего не сделал. Может, слишком пафосно звучит, но я задумался... А мне всегда нравилось шить. В 1987-м я вернулся из армии: в магазинах пустота, купить ничего невозможно. Я начал пробовать шить. У нас машинки швейной не было, брал у соседей. И у меня получилось – сшил костюм, брюки, куртку, еще что-то. Это стало моим хобби, вещи получались хорошие. И вот спустя время я подумал: а почему бы и нет? Начал узнавать, где можно получить образование модельера, научиться хорошо и правильно шить. Мне тогда рассказали знакомые, что в Москве в одном из швейных технологических вузов читает лекции Вячеслав Михайлович
Зайцев. Я всё бросил и поехал в Москву. Как выяснилось, Зайцев там давно уже ничего не читал, и поступать я не стал. В тридцать с лишним тратить еще минимум пять лет было бы нерационально. Тогда знакомые мне предложили поехать в Грецию, на фабрику, где шьют шубы (в пушнине я разбирался, всё-таки охотовед). Нашли каких-то греков, выходцев из России, они меня встретили, отвезли в город Кастория и устроили на фабрику к греку Костосу.
– А языковой барьер? Или вы владели греческим?
– (Смеётся.) Владел... Когда меня, что называется, с рук на руки передавали Костосу, он был в шоке, говорил: «Что я с ним буду делать? Он же ни одного слова не понимает!» Но ничего, со временем начал понимать и даже говорить. В русском языке много греческих слов, мы просто о многих не догадываемся. Где-то в первый или второй месяц моей работы в Кастории к нам в мастерскую приехала клиентка. Я снял мерки, записал – объем талии, груди, объем бедер. Потом Костос переписывал эти цифры себе в блокнот. Я смотрю – он пишет слово «периферия», я его спрашиваю: а что это значит? Все, кто был в цехе, от смеха чуть не умерли. С греческого «периферия» переводится, как бы помягче сказать… В общем, то, что мы зовем пятой точкой. (Смеётся.) Теперь я понимаю, почему у нас провинцию часто называют периферией.
– Греческий вы быстро освоили...
– (Смеётся.) Да, с такой схожестью наших языков было практически несложно.
– А сами греки какое впечатление на вас произвели? Приехать как турист, отдохнуть – это одно, и совсем другое – жить и работать в чужой стране.
– Греки очень гостеприимные. Но русских боятся, считают Россию самой мафиозной страной. У них очень тихая, размеренная жизнь – работа, дом. А мы, русские, привыкли к какому-то бесконечному экстриму. Они живут без эмоциональных потрясений. В стране всё спокойно и стабильно. Когда я зашел первый раз в местный магазин, сначала просто обалдел – всё в евро. Думал, господи, как я здесь проживу? Но, как оказалось, по сравнению с нашими ценами у них всё намного дешевле. Я снимал трёхкомнатную квартиру – дубовый паркет, хороший ремонт, мебель – всего за 200 евро. Даже два года назад у нас на эти деньги невозможно было снять подобную квартиру. Я помню, мы ехали с фабрики (они там за городом находятся, но расстояние по нашим меркам очень маленькое), и там на дороге албанцы продавали апельсины: свежий урожай, только что с дерева, с листочками, на наши деньги – 15 рублей за килограмм. Прошло два года (в мае я ездил в Грецию), так же стоят торговцы, продают апельсины – цена так и осталась прежней. В Греции уровень инфляции один из самых маленьких. Греки очень трудолюбивые, наверно, поэтому так стабильно живут. Когда я приехал, Костос мне сразу сказал: «Сергей, если ты хочешь быть богатым, надо просто больше работать». И мы работали – с 8 утра до 10 вечера, без выходных, каждый день. Правда, был обед полтора часа, за это время я успевал покушать и немного поспать. В таком ритме они живут почти круглый год, нужно успевать отшивать коллекцию. Приезжают бизнесмены и скупают всё, что успели сшить. Два-три месяца в городке небольшое затишье, в это время местные позволяют себе чуть-чуть расслабиться. Кастория – небольшой городок, всего 20 тысяч жителей, 99,9% из них занимаются производством меховых изделий. В 2005 году там было более 1200 фабрик и 500 магазинов. Сейчас, правда, меньше. Швейный бизнес у греков семейный, все от мала до велика заняты шитьем и продажей шуб, в городе больше ничего нет, только меховые магазины. Самим шитьем, раскройкой занимаются только мужчины, женщин если и допускают до работы, то только для изготовления подклада. Они в основном занимаются продажей в магазинах. И многие становятся по-настоящему богатыми людьми, но работают очень много.
– Греция – южная страна. Пушнины, наверно, толком никакой не водится. Как сложилось, что производство и продажа шуб стала главным занятием в небольшом городке?
– Название города Кастория в переводе с греческого – «бобёр». Раньше в тех краях этого зверя водилось много, потом бобры повымирали, но навыки работы с мехом остались. Пушнины своей сегодня у них, конечно, нет. Мех закупают на аукционах в Дании, Финляндии, Норвегии. Шубы в Греции шьют уже лет пятьдесят, и в этом греки очень преуспели. Кастория же популярна еще и потому, что находится всего в 150 километрах от прибрежной, курортной зоны, – соответственно, люди совмещают отдых на море и шопинг.
– Но вы всё-таки уехали из Греции. Почему?
– Заболела моя мама. Мне звонили друзья, говорили: возвращайся, ей тяжело без тебя. Что такое страна? Это, прежде всего, родные и близкие. Там комфортно, всё хорошо, но всё равно там ты чужой. Вернулся и первое время сильно «болел» – приехал сюда и не мог «почувствовать» себя в родной Сибири. Купил помещение под ателье, где сегодня и работаю.
– Можно сказать, мечта осуществилась. В вашем салоне столько красивых мехов, любая женщина потеряет голову! Есть та единственная, для которой шьются самые эксклюзивные вещи?
– (Улыбается.) Единственная есть. А вещи для каждого клиента создаются эксклюзивные. Не хочу обидеть милых дам, но если честно, то сшить шубу для женщины сложней. Дамы часто не знают, чего хотят, или знают, но не могут четко выразить, сформулировать. В таких ситуациях мне на помощь приходят сотрудницы моего ателье, художники-модельеры, и я с удивлением наблюдаю, как они общаются на каком-то своем (Смеётся.), простите, птичьем языке и как прекрасно друг друга понимают. Наверно, поэтому самые успешные и знаменитые дизайнеры, модельеры – гомосексуалисты. Они хорошо понимают женщин и лучше знают, что им нужно.
– Как ненавязчиво вы закрыли тему личной жизни. Про детскую мечту хотя бы можно спросить?
– (Смеётся.) Про это можно.
– Ваша первая профессия – охотовед, достаточно редкая специальность. В детстве кем мечтали быть, неужели охотником?
– Не поверите, но да. Даже сохранилась моя тетрадь за 4-й класс, где я писал сочинение на тему «Кем я хочу стать?». Я так и написал – охотником. Моя мама закончила ИСХИ, среди её институтских друзей было много людей с охотоведческого факультета, все они потом приходили к нам в гости. В 56-м году факультет перевели из Москвы в Иркутск, поближе к местам практики, к тайге. Приехала масса москвичей. Лес, природа – романтика, одним словом. Плюс охотовед – это была еще и очень доходная профессия. Я помню, после первого курса мы поехали на практику в тайгу. Соболь стоил 200 рублей за шкурку. Промысел соболя был, конечно, нелегальным, могли и посадить, но студент, какой бы бестолковый ни был, на практике двух-трех соболей за сезон мог добыть. Продаешь двух соболей – и у тебя 400 рублей в кармане! Какие это были деньги! Если зарплата инженера – 120 рублей. Два моих однокурсника ездили в Казахстан заготавливать лягушек на экспорт во Францию. За полтора месяца они заработали по пять тысяч рублей! Приехали, купили «Жигули». Где столько можно было заработать в то время? Только на контрабанде или на золоте. Так как был наш факультет единственный во всей стране, мы на практику ездили по всему Союзу. На Командорских островах заготавливали морских котиков, ездили на Таймыр. Я два раза был на границе Московской и Владимирской областей, там бывшее лесное хозяйство Чурбанова, зятя Брежнева, образцово-показательное. Каких зверей там только не было! Лес, звери – как на картинке. Помню, съездили в Приморье – привезли икры, рыбы. Приезжаем к девчонкам в общагу, все сидят голодные, а мы достаем три литра красной икры, хлеб, масло. Девчонки глазами хлопают, а мы такие гордые – добытчики. Сегодняшним студентам даже представить сложно, какое классное время было. За партой за всё время учебы мы считанные часы сидели – постоянно практика, поездки. Всю страну объехали. Потом пришла перестройка – и всё... Но до сих пор мы все общаемся. Выпускники нашего факультета знают друг о друге, кто где живет, где работает, – поддерживаем отношения.
– Один за всех и все за одного, крепкая мужская дружба?
– У нас был (хотя почему был – он и сегодня есть) очень дружный, чисто мужской коллектив. Когда приходили на факультет первокурсники – встречали их, как младших братьев. Тебя подкармливали, тебе помогали, а если надо, и одежду помодней на свидание сходить давали. Когда я общался с одноклассниками, которые учились в других вузах или техникумах, они рассказывали, что у них, наоборот, сплошная дедовщина. Старшекурсники обижали, деньги отбирали. У нас не было такого. Мы до сих пор все общаемся. Приезжаешь в любой город страны – и там всегда найдешь знакомого охотоведа. В прошлом году мне приятель предложил съездить во Владивосток купить джип, он заядлый охотник, но не охотовед. Я позвонил своему бывшему однокурснику, он нас встретил, купили машину, переночевали. Едем дальше. Приезжаем в Хабаровск, там нас встречает уже другой однокурсник, мы еще на два дня задержались. А другу уже звонит жена: «Саша, ты где? До Владивостока трое суток, а ты уже неделю едешь». Потом мы заехали в Биробиджан, в Читу, Улан-Удэ. Везде нас принимали близкие люди, мои братья охотоведы. (Смеётся.) В общей сложности мы две недели ехали. Я потом уже говорю: «Саша, давай еще в одно место заедем». А он – «нет! жена не поймет».
В конце мая празднуют День охотоведа, наши съезжаются со всей России. Один однокурсник, штатный охотник в Магаданской области, лет пять не приезжал на встречу однокурсников, а он живет почти круглый год в лесу, в зимовье. Чтобы его в город привезти, 150 километров надо вверх по речке плыть. И его привезли, потом на самолет в Иркутск, на каком-то прямом дорогущем рейсе. Все помогли, потому что это брат и все хотели его видеть.
– Недавно ВЛКСМ отметил 90-летие. А вы комсомольцем были, в стройотряды ездили?
– Комсомольцем был и в стройотряды ездил. Благодаря движению стройотряда я в первый раз и за границу съездил. В 88-м
году после армии я поехал в Болгарию, стройотрядовцем. Это был август. В стране уже была разруха, ничего не было, ввели талоны, в магазинах – ветер гуляет. Перспективы были не просто туманные, их вообще не было. И вот после всего этого мы, молодые парни, приезжаем в Болгарию. Приезжаем – там всё есть! Официальный курс был равный, наш рубль был равноценен их леву. С собой у нас было по 500 рублей, 300 разрешено было официально, а еще рублей двести я запрятал, замаскировал, но провез. Мы заходили в магазины, а там чего только нет – знаменитые болгарские сигареты «Родопи», колбасы одной только видов пятнадцать. Вино болгарское – по рублю, по два. Сегодня это трудно представить. А тогда для нас, парней из голодной Сибири, это было просто сказкой. Ну, конечно, не только магазины запомнились. Сама Болгария красивая страна. (Улыбается.) Я был комсомольским лидером и сразу сказал отрядовцам: по пятницам я не работаю. Ездил в Софию, в Варну... К людям нашим очень хорошо относились в Болгарии.
– Вижу, у вас висит шкура тигра. Редкое животное...
– (Смеётся.) Спокойно, всё легально. Она давно у меня, еще до запрета. Висит для красоты. Некоторые ко мне в салон и приходят на этого красавца посмотреть. Я этой шкурой пугал китайских рабочих, которые работали рядом на стройке. Показывал им шкуру, предлагал купить. Они боялись, руками махали, показывали, что нельзя – тюрьма. По закону в Китае за отстрел этого животного, покупку или продажу – суровое наказание, вплоть до расстрела. А в восточной медицине шкуру тигра, его кости, зубы, внутренние органы используют в качестве средства от множества болезней. На черном рынке в Пекине шкуру тигра можно продать за 25 тысяч долларов, а в Гонконге – уже за 120.
– У вас и другой пушнины много – лисица, норка, соболь, песец, рысь... С каким мехом приятней всего работать и какой пользуется наибольшей популярностью?
– С мехом вообще приятно и легко работать, при условии, что он качественный. Я больше всего люблю морскую выдру – калана. Красивый мех и очень ноский. Самый дорогой. У нас охота на этого зверя запрещена, он охраняется Красной книгой. Шиншилла и соболь по стоимости морской выдре не уступают. А самый популярный мех... Наверно, всё-таки норка. Она всегда пользуется спросом. Во многом стоимость пушнины зависит и от так называемых модных тенденций. Не так давно в моде была шиншилла, цена за шкурку доходила до 70 долларов, а сейчас изделия из этого зверька не так популярны, да и подделывают мех шиншиллы очень виртуозно. Недавно знакомая мне пожаловалась: «Сергей, купила шубку, а ворс лезет. Что делать?» Мы поехали вместе в этот магазин, продавцы согласились, что это не шиншилла, деньги, конечно, вернули. (Смеётся.) Только не надо думать, что я такой супермен. Есть отдел по правам потребителей, экспертиза.
– В Китае сейчас массово шьют шубы. На ваш взгляд, их качество хуже, чем, к примеру, в Греции?
– Шубы в Китае шьют не хуже, но важный момент – из какого меха, из своего или аукционного. Самые дешевые шубы шьются из меха «клеточных» животных, выращенных в Китае. Например, норка там очень плохого качества, потому что там тепло. Практически все фермы по разведению этого животного расположены в теплых районах страны. Зверю нужна хорошая еда и правильный климат, только тогда будет высокое качество меха. Норке обязательно нужен холод, которого нет в Китае. В итоге они получают мех без так называемого подпушка, который делает мех теплым. А вообще «клеточный» мех для производства шубы всегда лучше дикого. Животное в неволе правильно, сбалансированно кормят, оно находится, так скажем, в более комфортных условиях, нежели на воле. Отсутствие стрессов благотворно влияет на качество и внешний вид меха.
– На охоту ездите, ну хотя бы раз-два в год?
– Шутите? Каждые выходные стараемся выезжать. Единственное, работа не всегда отпускает. Масса клиентов, и я работаю как грек, не покладая рук. (Смеётся.) У нас есть своя компания заядлых охотников, люди совершенно разные – и бизнесмены, и политики. Арендуем охотничье угодье, ездим добывать. Кого? Разных зверей, можно сказать, всех, на кого есть лицензия: изюбрь, кабан, козы. Само мясо, сам продукт добычи мне не интересен, интересен же сам процесс. Но не испытываешь, конечно, удовольствия, когда убиваешь. Снимаешь шкуру, а зверь еще теплый… Момент не самый приятный, от этого не ловишь кайф. Суть охоты – это азарт, когда ранил зверя и он от тебя убегает. Ты видишь «почти добычу», это такое внутреннее состояние, словами передать невозможно. Тем, кто не испытал этот охотничий азарт, понять сложно, а может, и невозможно. Кто хоть раз ходил на зверя, поймет меня.