начало на 1 стр.

Так что у меня образование – можете себе представить? – семнадцать лет! И когда я заканчивал Суриковский (тогда я работал у профессора Цыплакова), я сразу всё оставил – то, что имел, проходя эту школу. Это произошло очень просто. Я оставил совершенно всё и тут же. Меня еле выпустили оттуда, почти двойку поставили (три с минусом), просто чтобы выпустить. И дали мне диплом. Профессор ругался всё время: «Ты у кого учишься?! Кто твой учитель?!» И вот я, когда закончил, уже сразу, мгновенно перешёл к этому. (Показывает на свои картины.)
– Какие картины представлены на вашей выставке в Красноярске? Какого периода?
– Разные. Есть, например, работы восьмидесятых годов. У меня очень много работ за рубежом. Это целые периоды, которые ушли в Америку… Очень много их там. Пожалуй, больше ста работ – в Америке.
– Вы легко расстаётесь со своими картинами?
– Раньше – очень трудно. А теперь легче. Не скажу, что готов разбрасывать, но легче. Потому что вдруг до меня дошло, что нельзя работы хранить. Они должны жить. И правильно я сделал, потому что сейчас они где-то в коллекциях, их показывают. А в мастерской они стояли у меня просто грузом. Поэтому я уже даже не просто легче, а совсем по-другому отношусь к работам. Но когда речь идёт об очень хорошей работе... я всё равно понимаю, например, если она в Русском музее будет, то я готов подарить её даже. А если такую работу хотят купить, даже за приличные деньги – это уже менее интересно. Но всё равно, наверное, соглашусь.
– Вы делаете копии своих картин?
– Нет! Никогда.
– А как относитесь к художникам, которые тиражируют свои работы?
– Отношусь? Да никак. Нормально. Все по-разному живут. Ну, как я могу? Я ж не судья. Я считаю, что все имеют такое же право, что и я. Люблю я этого человека, не люблю – пусть работает, он мне не мешает, и я не буду ему мешать.
– Есть у вас любимый художник или художник, который вас вдохновляет?
– Такого нет. У меня спрашивали уже. Нет. Дело в том, что мне очень нравятся художники… мне не нравится Рафаэль, не нравится Леонардо да Винчи, мне нравится Мазаччо – это начало Возрождения в Италии, если вы слышали. Мне нравится Шагал, Сезанн. Мне нравится высокое искусство. Тышлер наш нравится.
– То есть искусство должно быть неоднозначным, спорным?
– Нет, я бы сказал по-другому. В искусстве всегда должна быть тайна. Всегда! Я не говорю об авторе, но любая работа для зрителя должна быть тайной! Ты не должен её прочитать до конца. Вот есть там что-то такое – ты не знаешь, но тебя оно трогает. Почему-то тебя трогает, что-то присутствует… Тайна! Ну, конечно, такая картина будет неоднозначной. Она должна вызывать эмоции. Кому-то должно нравиться, кому-то нет. Это нормально. Нет такого, чтобы всем нравилось. Ну, я понимаю, история, искусствоведы говорят, что есть гении, – но это работа их, понимаешь?
– А как вы относитесь к критике? Есть люди…
– Да нормально! Нормально к критике отношусь. Вообще-то я её почти не читаю.
– Критиковать могут разные люди, и слова некоторых, особенно вами уважаемых, их мнение всё равно как-то должно вас задевать.
– Нет. Вы знаете, уже прошло то время. Я стараюсь на выставки ходить мало, чтобы они на меня не действовали. В принципе, для меня уже никакого значения не имеет мнение любого человека. Мне незачем выслушивать мнения. У меня есть своя выстроенная концепция. Мне не надо ни меняться, ни выслушивать никого. Нравится кому-то, не нравится – я должен делать то, что я делаю. Не реагировать на то, что происходит в современном искусстве. Потому что многое ещё недосказано, многое ещё нужно сделать. Я не должен реагировать ни на что. Не должен! Конечно, приятно, когда говорят, не хорошее даже, а когда человек вот так тебя понимает. Вот директор сейчас пришёл и сразу врубился, почувствовал что-то родное. Мы с ним где-то сверстники. Он сразу меня почувствовал. Это сразу располагает, когда мы на одном языке говорим. Ну, не нравится кому-то – ничего страшного, сейчас всего очень много.
– В Красноярске удалось где-то побывать?
– Нигде не был! Мы приехали и сразу начали работать. Сразу! Прямо с аэропорта. Работали каждый день. Привезли много картин, свет надо было установить, – вам и не надо знать об этом, но картины же должны хорошо смотреться, ровно, ясно. Три дня мы с утра до вечера делали экспозицию. Так что ничего не удалось посмотреть в вашем городе.
– Не жалеете, что город не увидели?
– Знаете, дело не в том, что я должен посмотреть город. Ведь ощущение, с которым уезжаешь, определяет не то, видел или не видел ты город. Для туриста, может быть, это важно, но я отношусь очень плохо к туристам, к их внешним проявлениям. Для меня гораздо важнее говорить с людьми, слышать их язык. Красноярск очень мне пришёлся по душе. Он мне где-то близок – как люди со мной разговаривают… это поразительно! Какая-то чистота не только в воздухе, а особый уклад… На меня ваш город произвёл очень тёплое впечатление. Конечно, я могу что-то здесь посмотреть, достопримечательности, но это уже будет другое, зрительное. А для меня важнее общение.
– То есть для вашего творчества визуальные образы, городские пейзажи…
– …я ими не пользуюсь вообще. Нет, мы тут были в каком-то кафе, я взял меню – пожалуй, я сделаю работу по нему. Мне понравилось. Это же всё не запрограммировано: ходишь, ходишь – и вдруг тебя что-то тронуло. Я выпросил это меню и собираюсь делать работу. Там нарисовано животное с определёнными интересными вещами, я такого не видел нигде. Мне это интересно, я попробую что-то сделать.
– А что вас интересует в современном мире?
– Ну, всё равно вращаешься в этом мире, никуда не денешься. Вы задали любопытный вопрос, потому что мне никуда не хочется. Я могу во Францию поехать, теперь могу поехать куда-нибудь, посмотреть, а мне не хочется никуда. Никуда! Мне гораздо интереснее в деревне быть оторванным от всего и делать свои работы. Очень много есть замыслов, которые не успеваешь реализовать. Очень много. И не хочется никуда уезжать – только Москва и деревня, потому что работы надо делать. Вот, я сейчас здесь, а мне в Москве надо доделывать работу, потрясающую! «Одноногая куртизанка» – никогда не слышали? Во Франции жила одноногая куртизанка, которая была очень востребованна. Я у всех спрашивал, искал, как её имя. Никто не знает. Я сделал её большую скульптуру, двухметровую. Понимаете, одноногая куртизанка! Представляете, мне надо эту работу делать, ещё «Инвалид на коляске» тоже. Поэтому у меня в башке… мне интересно всё. У меня всё есть. Мне не нужно запас восполнять. Не требуется этого.
– Есть работы, которые вы не заканчиваете?
– Да, конечно. А есть те, которые много лет могут лежать, выброшу куда-нибудь, будет лежать, а потом начинаю работать с ней снова. Или убираю её, или записываю совсем… Правда, потом начинаю жалеть – проходит много лет, думаю: какую работу записал… Она же была на таком холсте! На другом холсте такая работа бы уже не получилась! Потому что когда ты делаешь несколько слоев на картину, хочешь ты или не хочешь, там не то чтобы просвечивает, а остаётся твоя энергия – от рук, от всего. Холсты, они живые, поэтому чем дольше художник работает, тем больше наполняется холст. Наполняешь его, наполняешь – это не видно, но чем больше работаешь с ним, тем сильнее и значительнее делается картина. Я заметил. Хотя и однодневные работы, бывает, получаются очень сильными. Но так жалко иногда некоторые записанные картины – одни эмоции!
– Вы эмоциональный человек?
– Жутко!
– А самые сильные эмоции что вызывает? На что острее всего реагируете?
– Ну, не то что самые сильные… Я могу и расплакаться, когда я чувствую высокое искусство, которое достаёт. Чего скрывать?.. И книга, бывает…
– А какие книги относите к настоящему искусству?
– Книги почти не читаю – времени нет, и глаза очень устают, а их надо беречь для работы. Так что почти не читаю. Любимые книги есть, конечно. Мне больше нравится поэзия. А вот эту беллетристику – всё это не моё. Ну, естественно, Гоголя я очень люблю. А из поэтов любимый Кольцов, Майков, Тютчев. Они старые, но вы знаете, это настольные книги у меня. Я возвращаюсь к ним постоянно. Я читал и думал: какие они были светлые, чистые люди! А потом, недавно, узнал о трагедии Фета. Жесточайшая! С ума сойти! И такой чистый. Мне напоминает это советское время, когда люди, несмотря ни на что, писали чистые песни. А сейчас… хотел выругаться, но не буду… ведь дерьмо же сейчас пишут! Они никакие! А раньше… и раньше, конечно, были плохие песни, но при таком жёстком режиме всё-таки выжималось хорошее искусство. А я люблю поэзию где-то в облаках.
– В политике вы разбираетесь?
– Нет! Не надо!
– Голосуете?
– Нет! Я пытаюсь не ходить, потому что там всё плохо. Там везде плохо.
– Телевизор не смотрите?
– Футбол смотрю.
– Национальные чемпионаты или турниры сборных?
– Наши национальные – совсем не смотрю. Классические. Там искусство. Англия там, Испания. Кино иногда смотрю, комедии, – переживаю. Спрашивал себя, почему я получаю удовольствие от футбола? Вот буквально недавно. И вдруг поднимаю глаза и вижу: весь экран – зелёный. Поле же! И на нём маленькие точки – игроки. Зелёный свет – он же дико успокаивает, а если ты смотришь футбол полтора часа – можете представить?.. Невозможно же смотреть современное молодёжное телевидение: вспышки, камера туда-сюда – я это сразу выключаю. А вот зелёное поле я смотрю. Наше не смотрю, у нас слабо играют. А классическое – с удовольствием.
– Любимая команда есть?
– Нет у меня любимой команды. Я смотрю абстрактно. Смотрю даже не футбол, а классику, как музыку высокую. Например, как у Гергиева и у Светланова – музыка может быть высокой. А у кого-то она не очень высокая. Так и в футболе.
– Распространено мнение о художниках, что им прощаются все возможные человеческие грехи. Особенно алкоголизм и тому подобное…
– Ну. Есть ли у меня такие грехи?
– Да.
– Нет, я не алкаш. Это сыграло, опредёленно, очень отрицательную роль, потому что я как белая ворона, а от белой вороны всегда избавляются.
– То есть художники в основном действительно часто выпивают?
– Да, конечно. Так это испокон веков было. Но это не мой стиль.
– Тогда какие из распространённых мужских слабостей вы можете назвать своими?
– Это трудный вопрос.
– Женщины, карты…
– Не-е-ет! Ничего из этого. Раньше было, конечно… Ну, женщин все любят и любили. Но раньше, когда я был молодой, я боялся их. Боялся и пытался где-то сдерживаться. Не всегда удавалось, но пытался сдерживаться. Но никаких карт. Я не игрок, азарта нет. Я их избегаю. Вот (показывает на картины. – Прим. авт.) – моя страсть и моя жизнь! Я говорю про живопись вообще. Я ложусь спать – думаю об этом, прихожу из мастерской (я ж не могу там работать и день и ночь) – думаю о том, что я буду делать завтра. И ложусь с этими мыслями, и встаю с этими мыслями. И вся жизнь моя происходит в этом мире.
– Сколько времени длится ваш рабочий день? Есть такое понятие.
– По-разному. Бывает, целый день, бывает, совсем мало, но пытаюсь работать почти каждый день.
– Без выходных?
– Без выходных. Бывает, конечно, жена скажет, что что-то надо сделать, но кроме этого – без выходных. Моя мастерская находится в подвале, в центре Москвы, там тяжело работать. У меня тяжёлый воздух, и нельзя форточку открыть, потому что машины ходят и люди плюют. Мастерская – сырая. Но когда я в деревне, я работаю там от и до.
– У вас там тоже мастерская?
– Да, такая, не утеплённая, на лето. Я приезжаю туда в мае и полгода совершенно безвылазно работаю там с утра до вечера.
– А отпуск у художника бывает?
– Такого понятия у меня нет.
– То есть вы постоянно на работе?
– Да.
– Что вас удивляет больше всего?
– Где?
– Например, в ваших собственных работах.
– Да ничего меня не удивляет! Ну, вы вообще… Я сделал – меня ничего не удивляет. Для меня критерий такой: получилось или не получилось. Если не получилось, я её записываю, убираю. Вот с этим у меня борьба. У меня средних и плохих работ нет! И мой галерист говорит, что их нет. А причина одна – я их просто не оставляю. У меня было бы гораздо больше картин, если бы я все оставлял.
– А критерий собственной оценки есть? Или вы просто чувствуете – получилась или нет работа?
– Нет-нет. Это только там, далеко, я не знаю, это нельзя определить. Меня всё устраивает, если я всё, что хотел сказать, сказал. Это выше нашего понимания, где-то глубоко-глубоко. Ты это не видишь глазами, а как-то слышишь.
– Ваши работы, даже здесь, на выставке, можно разделить на серии. Вы думаете об этом, когда пишете?
– Нет.
– Но они даже расположены рядом в выставочном зале. Например, по схожести цветовой гаммы, содержания, техники… Почему их несколько именно в такой манере?
– Я ничего не задумывал, всё происходит спонтанно. Например, эти картины писались в то время, когда в магазинах можно было купить только соль. Поэтому я работал красками для заборов.
– На выставке представлены два портрета Аллы Пугачёвой, и вы рассказывали, что есть ещё несколько картин с её изображением. Это ваша любимая певица?
– Нет. Поначалу она была очень интересна на фоне того, что было на нашей эстраде. Она мне была интересна как певица, и интересно то, что она потом стала звездой. А сейчас я её вообще терпеть не могу. Некоторые достойно идут, ведут, уходят, а другие не могут уйти. Но это её проблемы, не мои. Теперь она мне не интересна. И всё нормально.
– А ещё людей искусства, не обязательно музыкантов, вы писали?
– Нет, не писал. С Жанной Агузаровой у меня ничего не получилось. Она очень – вы, наверное, видели – невероятно импульсивный человек. Хотел я её сделать, но не получилось ничего. Никого больше не писал. И вообще портретами я почти не занимался. Если напрямую – совсем не занимался. Потому что это не моё. Портрет заставляет держаться в рамках: похож, не похож, заказчика надо удовлетворить… Это не моё, я должен быть совершенно свободен, раскован. Совершенно! Чтобы никаких претензий не было – что хочу, то и делаю.
– Вы только пишете, не преподаёте?
– Нет, нет, нет. Я же говорю, я только работаю: с утра до вечера. Никогда не преподавал, и желания нет. Это же время – вы что?! – время тратить золотое! И академиком быть не хочу.
– Почему?
– Потому что, я считаю, это… Я скажу. Мои друзья получали звания народных художников, заслуженных, а моя жена как-то спрашивает у «народного художника», коллеги моего, что-то по поводу меня, и он отвечает: «А зачем ему звание? Мне приходится книжечку показывать, что я признанный кем-то, чтобы меня выставили, а он и так известный». Поэтому на какой хрен мне эта академия и вообще звания? Я этого не хочу. Оно не нужно. Это всё прибамбасы советского времени. Даже купить можно, это ничего, а вот заработать горбом, а не ныканьем и друзьями… Независимо от меня и Сергея (галерист Аркадия Петрова. – Прим. авт.) сейчас на разных аукционах возникают мои картины. Где они их берут – не знаю. Когда-то я по дешёвке что-то продавал… Берут и выставляют на аукционы. Помимо моей воли идёт какой-то процесс.
– Но ведь у художников существует понятие об авторском праве?
– Существует. Только не у нас, а в Европе. У нас ещё тёмный лес. Художники не защищены. Хотя в Москве ситуация лучше.
– Давайте ещё поговорим о стереотипах. Говорят, художники – не приспособленные к быту люди. У вас с этим как?
– Я ко всему равнодушен. Конечно, меня всё время жена ругает. Но мне это не интересно. Я не приспособлен к бытовой стороне жизни совсем. Даст она мне что-то надеть – я надену, не даст – не надену. Да, это так. И бардак постоянно – это всё есть.
– А чем ваша супруга занимается?
– Она мой хороший друг, мне помогает. Она всю жизнь мне помогала.
– Сколько лет вы уже вместе?
– Где-то больше сорока. Я не знаю, она знает. Она – мой самый большой друг, всегда меня поддерживала, моя опора, любовь моя…
– Работает?
– Она работала, но ей было совсем плохо, и я сказал, чтобы она бросила работу. Она была нефтяником.
– То есть не имеет отношения к искусству.
– Нет. Совсем нет, и слава Богу! Но у меня всё происходило по любви, не просто что-то там… Поэтому слава Богу, Господь наградил меня таким другом.
– У вас есть будильник?
– Чего?
– Я всё думаю о вашем рабочем дне. Вы встаёте на работу по будильнику?
– Нет, какой будильник?! Я его терпеть не могу! Он меня очень раздражает. Я пугаюсь. Даже сегодня здесь, в гостинице, мне Сергей должен был позвонить – я подушку на него накинул. Пугаюсь. Когда мимо машины прохожу, а она пикнет – я вздрагиваю. Нервы – ни к хрену!
– А когда работаете в мастерской, музыку включаете?
– Нет! И когда прихожу домой, жена включает что-то, а я выключаю. Нет, нет. Только телевизор могу смотреть иногда, футбол.
– Совсем музыку не слушаете?
– Ну почему? Мне Иглесиас нравится, не сын! Он очень мягкий, добрый. Вивальди. Господи, ну вы даёте! Думаете, я вообще, что ли? Слушаю музыку!
– А где слушаете? Куда-то специально ходите?
– Да у меня же плеер есть, могу и плёнки какие-то поставить. Но не за работой. Это работе мешает – всё у меня выключено.
– А машина есть у вас?
– Нет.
– Вы не водите?
– Я попытался раз, но вдруг опять же почувствовал, что она очень волнует меня. Боюсь. Поэтому у меня нет машины. И коттеджа нет. Полностью вам отчитываюсь. (Смеётся.) Есть только мастерская в подвале, очень плохая мастерская, тяжёлая, но я её люблю.
– Значит, общественным транспортом пользуетесь?
– Да, только им. Хожу пешком очень много, каждый день – километров шесть.
– Спортом занимаетесь?
– Нет. Я только люблю ходить после работы. Выбираю места, где машин мало, и получаю прямо физиологическое удовольствие от ходьбы.
– Где больше всего нравится находиться? Любимое место на нашей планете есть?
– Деревня Матюшино, там, где я работаю. Конечно, мне нравится Испания, но я не хочу туда.
– Вы были в Испании?
– Нет, мне она просто нравится, я там не был. Был во Франции, в Париже. Мало где был, и то… было там как-то плохо. Я никуда не хочу – можете вы себе представить? Хотя могу себе это позволить. А в деревню хочу. Есть много работ, которые надо реализовать, а в деревне – хорошо. Птицы, зелень… У меня очень большой в деревне участок. Дом, правда, плохой очень, но зато тёплый.
– А хозяйством вы там не занимаетесь?
– Да вы что... Не, могу, конечно, травку какую-нибудь там посеять, цветочки… Вырвать травку могу. А так – у меня там красота липовая, как у помещика. Хотя деревня – нищая. Но не в этом дело. Можно жить не очень обеспеченно – но если ты в любви живешь. Самое главное в жизни – любовь и взаимность. Теплота. Не надо ни денег, ни хором никаких.
– А кто занимается вашими делами? Вы ведь пишете, а картины надо выставлять, продавать…
– Сергей Попов. Он мне очень помогает. Я бы ничего сам не сделал. Это все его заслуги. Благодаря ему я могу спокойно работать. Он решает все технические и материальные вопросы. Честно говоря, я об этом всегда мечтал: работать с галереей, которая не диктовала бы мне свои условия. Потому что есть такие, которые диктуют: писать, например, такие картины, которые хорошо продаются. А у нас с Сергеем хорошие, добрые отношения. Всем хорошо.