начало на стр.1

– Как, кстати, вы с ней познакомились?
– Она была художницей. И дочкой коллеги моего отца. В 88-м году во Франции вышел журнал «Арт Пресс», где была большая статья о молодых советских художниках. Я показываю ей этот журнал: «Ты знаешь, есть ребята типа «Чемпионов мира». Ты их знаешь?» Она говорит: «Да ты что, конечно, «Чемпионы мира» – это ведь ребята, которые работают у меня в мастерской. Мы работаем вместе». (Художественная группа так называлась.) И они действительно работали в одном месте под названием «Чистые пруды». Просто это был огромный склад – брошенный дом, где у каждого была мастерская. Уже вскоре познакомился я со всеми этими московскими суперхудожниками. С Гией Абрамишвили, со всеми-всеми-всеми. И одновременно попадаю в галерею «Айдан», где приобретаю одну работу Абрамишвили, который был одним из членов группы «Чемпионы мира». По-моему, я платил тогда всего сто долларов за каждую работу.
– А сейчас это сколько стоит?
– Не важно. (Улыбается.) И купил я эту работу. Когда в «Айдане» узнали, что какой-то француз приобрёл эту картину, поднялся переполох. Вскоре с Гией мы познакомились. Это был уже июнь, и мы с Аннушкой решили поехать в Питер. Гия мне говорит: «Ты знаешь, если ты поедешь в Питер, есть там абсолютно чудный человек, ты просто обязан с ним познакомиться. Его зовут Сергей Бугаев – «Африка».
Приезжаю я в Питер, это лето 1990 года. Позвонил Африке. А Аннушка мне говорит: «Ты знаешь, Африка – это исполнитель главной роли в фильме «Асса», суперзвезда – вообще!» Встретился я с Африкой, который быстро понял, что я очень люблю искусство и очень хорошо в нём разбираюсь. Его
поразило, что я воочию наблюдал «Вижу – живу», это такая была легендарная выставка в Швейцарии. Когда я жил в Швейцарии в 1988 году, я посещал эту выставку в Берне, которую в России не видел вообще никто. Это была самая крупная выставка современного советского искусства. И мы сразу сдружились с Африкой. Он говорит мне: «Поехали к Тимуру Новикову, познакомлю тебя с ним». А Тимур Новиков, в свою очередь, говорит мне: «Поехали к Георгию Гурьянову». А Георгий Гурьянов – это был тогда просто суперзвезда. У меня было удивительное ощущение, что всего за два дня я как бы познакомился со всеми звёздами Голливуда! Хотя это и был Санкт-Петербург. Гурьянов – это ведь не просто прекраснейший художник, это был барабанщик группы «Кино». И вот всего за два дня, приехав в Питер, я познакомился с исполнителем главной роли в культовом фильме «Асса» и с барабанщиком легендарной группы «Кино». Короче, я был уже в контексте. Приехав в Союз, я за очень короткое время познакомился чуть ли не со всеми людьми, которые действительно делают культуру этой страны. И я почувствовал себя как настоящий коллекционер и уже начал кое-что собирать. Потом ещё год туда-сюда, создал я «Фламмарион» в Великобритании, создал филиал «Фламмариона» в США…
– Это именно вы создали?
– Да. Потом вернулся в Париж и говорю: «Я уже сделал всё, что вы мне поручили. Сейчас поеду в Москву – рулить компанией, которую мы совместно создали». Просто в России была Аннушка. А Аннушка не хотела ехать жить в Америку.
– Так вы и остались?
– Так и остался! (Смеётся.)
– Агония СССР и девяностые годы – это у нас безумное время считается. Беспредельно беспредельское. Или вы настолько в арт-культуру погрузились, что и не заметили, почём фунт лиха?
– Сегодня я подчёркиваю, что арт-культура – это очень приятная компания, фантастические люди и так далее. А тогда это было ещё круче! Тогда вообще не было коллекционеров, никто и не думал о деньгах. Все жили просто ради искусства и ради свободы. Свободы выражения. Всё было возможно. Всё было открыто. Перспективы рисовались мощные. Так было в 1988 году.
– Это для нас было внове. А на Западе свободы хватало.
– Да, но там всё было так шаблонно, затаскано. Скукота невыносимая! Было понятно, что – окей, ты молодой перспективный бизнесмен, можешь заработать деньги, жениться на какой-нибудь буржуазной девушке из приличного общества и продолжать жить. Ну и что? Где кайф? А здесь – я просто приехал и обалдел! Понимаешь, это такой момент, когда ты чувствуешь, что ты иностранец. Приезжаешь в страну, которая тебя сразу адаптирует – и люди, играющие здесь ведущие роли в культуре, типа Африки или Кости Звездочётова, становятся твоими друзьями. Поневоле задумываешься, а какую ты сам будешь играть роль? Лучше быть пятёрочником в провинциальной школе, чем двоечником в прекрасной школе в центре столицы. Каждый человек должен найти своё место. Не быть мелким бизнесменом или издателем в Париже. Лучше стать каким-то значимым человеком, связанным с культурой в новой стране. Россия для меня была полностью новая страна. Энергии здесь было нереально много.
– И вот уже у вас в коллекции более четырёхсот превосходных картин…
– Да, всё потихонечку пошло. Пошло, пошло, с ускорением. Приехал я в Россию в 1991-м. Заказал у друзей, которые жили в Париже, дизайн моей квартиры в Москве. Сделали мне супердизайн. Это было прямо в центре Москвы, за Моссоветом. Красота! Но вдруг понял я, что здесь чего-то не хватает. А именно – вечеринок после открытия выставки в галерее. И вот в галерее «Кино» – выставка одной девушки, это была Маша Серебрякова, сейчас это одна из наших сподвижников. И я ей говорю: «Вы сейчас куда поедете, после открытия?» – «Никуда, а что?» – «Так не годится. Надо тусоваться, надо элитовать, это ведь отличная выставка. Поехали ко мне домой!» И мы поехали ко мне. Так мы основали замечательную традицию – делать не то что пьянку, а выпивать цивилизованно, общаться, обмениваться мнениями насчёт искусства. Как раз мы начинали вот эти after-party. Смысл after-party – презентовать новую работу, которую мы приобрели, показать нового художника. Все художники туда к нам пришли. У нас была просто куча галеристов и с Запада.
– А вы думаете, вас КГБ не пасло тогда? И вы верили в чистоту этой свободы?
– Тогда вообще была полная свобода! Никто не обращал внимания на этих художников: пусть делают, что хотят. Да и сейчас это никого из органов не волнует. Я вообще никогда не сталкивался с органами. Я просто делал своё дело – издавал книжки, поддерживал культуру, мы тусовались.
Это были добрые дела.
– Но у нас всё равно страна неоднозначная. Вы же знаете, как в своё время Никита Сергеевич Хрущёв, придя на выставку в Манеж, очень интересным словом художников-авангардистов «живописал».
– Я знаю эту выставку! (Смеётся.)
– Но слово-то припоминаете, какое он сказал?
– Я знаю, я знаю!
– На какую букву?
– Не будем по буквам. (Смеётся.) Она где-то в конце алфавита, поэтому не особенно важно. Понимаете, есть амбиции у человека, которые связаны с его определением роли в обществе. Умереть не тупым – это уже немало. Муж той бабушки, которая купила мне марки, умирал практически у меня на руках. И у него сознание ещё было нормальным, умирал просто от сердца. Он мне сказал буквально за несколько часов до смерти: «Дай Бог, когда будешь на моём месте, ты не будешь жалеть о том, чем ты занимался». И я понял: живи и живи, занимайся своим делом – в этом суть. Стать богатым – не было целью моей жизни. По большому счёту, абсолютно наплевать на это. У меня нет больших денег. У меня просто есть прекрасная жизнь. Я занимаюсь, чем мне интересно. Мне интересно путешествовать. Мне интересны художники. Мне интересна эта культура. Мне интересно, чтобы мои внуки сказали: «У нас был дедушка вообще – крут!». Если мои внуки когда-то скажут, что дедушка был крут, я буду счастлив.
– Во время путешествий вы наверняка встречались с незаурядными фигурами и из других сфер деятельности.
– Да, знакомился я с самыми разными людьми, которые меня сильно впечатлили. Я встречался с генералом Лебедем здесь, в Красноярске. И причём через два года я встретился ещё раз с генералом Лебедем – уже в другом контексте. Во время приезда Ходорковского. Когда Ходорковский приезжал сюда и обещал поддерживать университет Красноярска. Они оба меня очень сильно впечатлили, на самом деле. И Лебедь, и Ходорковский. Но и Хворостовский – очень даже… Я с ним не был знаком, но буквально три месяца назад сижу в лобби гостиницы «Балчуг-Кемпински» в Москве, и вдруг жена директора «Кемпински» мне говорит: «Сейчас сюда Дима придёт». Я говорю: «Какой Дима?» Она: «Ну, как? Он один – звезда». И вдруг я вижу – новая стрижка, уже не длинные волосы, а такие короткие, очень колоритный блондин. Она меня тут же с ним познакомила. Мы вдруг сели – и целый час он меня слушал, мы говорили об искусстве. Хворостовский разоткровенничался: «Ты знаешь, Пьер, я вообще никогда не внедрялся в современное искусство. Я музыкант. Опера, все дела… И вдруг ты меня убедил. Давай мы вместе сделаем что-то неординарное. Хочу выступать в каком-то знаковом месте, связанном с искусством». Я говорю: «А что ты хочешь? Давай в Нью-Йорке устроим концерт в «Гуггенхайме». – «Вот это я хочу!» И ты понимаешь, что ты запросто общаешься с человеком, который давно уже мировая суперзвезда. А он через пять минут осознаёт, что у меня есть любовь, как и у него. У него есть одно – музыка, у меня есть другое – искусство, коллекционирование и продвижение искусства в публику. И он понимает, что в состоянии сделать так, чтобы те люди, которые любят музыку, но равнодушны к изобразительному искусству, могли бы получить такое же удовольствие, какое я устроил ему, рассказывая про живопись. Вот это приятно. Это отлично.
– Хоть вы и живёте на счастливой планете, в своём живописном мире, какие-то тенденции, которые сейчас происходят вокруг, вам наверняка не нравятся.
– Всё равно стараюсь замечать позитивное. Вот мы разговариваем с вами на красивом корабле, здесь же мы и живём сейчас в Красноярске – в новом, прикольном месте. Где и когда я смогу ещё пожить практически в полуметре от Енисея? А не нравится мне множество бюрократических моментов. Но я понял одно: если ты абсолютно «дзен», то всё-всё будет нормально. А как только ты лично начинаешь переживать из-за каких-то дурацких бюрократических постановок, с ума сойдёшь, потому что вся жизнь в Москве, как и здесь, я уверен, вся жизнь – ГАИ, милиция, пожарная, чёрт знает что ещё там…
– Налоги, визы…
– Визы, да! Много у меня есть подобных анекдотов, я их не буду рассказывать. И ты понимаешь, что окей – надо всё это воспринимать на уровне «дзен».
– Дзен-буддизм – оттуда это?
– Да, дзен-буддизм – большая мудрость в нём заключена. Если мы начинаем переживать из-за пустяковых вещей, то портим свою жизнь. На самом деле всё отлично: солнце, вода…
– Солнце – канцерогенное, вода – бензиновая, рыба отсутствует, рыба-народ безмолвствует…
– Я проснулся, голова не болит, всё – поехали. Всё отлично! День будет прекрасным. А искусство не позволит зачерстветь. Искусство даст мне возможность смотреть на мир другими глазами. Я столько вижу смешных моментов каждый день! Пусть даже это мелкие вещи… Вот дикая собака за Моссоветом. Прямо в центре Москвы обитают десять этих собак, которые ходят там с гордостью. Я на них смотрю. И вспоминается работа Шеховцова. Я понимаю: отлично, дикие собаки гуляют, всё в порядке!
– Романтик.
– В каком-то смысле я романтик. А очень многие люди пытаются найти цель жизни в проблемах, которые уже остались далеко позади. Но сегодня вопросы политики – очень сложные, потому что масса людей понимает, что глобализм – это страшный момент. Но они ещё не осознают уровня этого глобализма. Они не понимают, что вопрос не в том, что какой-то миллиардер уже рулит всем алюминием в России. Или энергетикой. Но ведь и в другие страны мира он тоже начинает инвестировать. И что «Алькоа» (крупнейшая в мире американская алюминиевая компания. – Прим. И.Р.) из Питтсбурга, где родился Энди Уорхол, начинает инвестировать капиталы в алюминиевый завод в Самаре. Проблема в том, что сегодня пенсионный фонд Америки инвестирует средства в другой фонд Великобритании, который инвестирует в третий фонд – в Швейцарии, который инвестирует в «Ренессанс Капитал», который инвестирует ещё в некий фонд, который, в конце концов, покупает какой-то завод здесь, в Красноярске. И уже никто не рулит там, а кому, что и сколько принадлежит – не разберёшься вообще! И вот такая глобализация – это уже страшно.
– А если взять чисто российскую беду?
– В России большая психологическая проблема – здесь люди думают только о рентабельности. Люди покупают квартиры, потому что это рентабельно. Люди покупают ещё что-то, потому что это рентабельно. Но, блядь, как будто нет ничего кроме рентабельности! Жизнь – это 60 дробь 80 лет. И что? Мы живём ради рентабельности? Ну что это такое! Мы не живём ради рентабельности, мы живём ради того, чтобы наши внуки гордились, что мы сделали доброе дело. И, естественно, загрязнение природы есть недопустимое зло. Загрязнение уже зашло так далеко, что и крайних не найти. От кого это зависит? Когда ты поймёшь, что завод в Красноярске в конечном итоге принадлежит пенсионерам, которые инвестировали деньги из Хьюстона посредством какого-то пенсионного фонда… И которые ещё через пять инвестиционных фондов имеют какие-то доли в каком-то заводе в Красноярске. Где ты кого отыщешь, кто виноват?
– А вот ещё «парадокс Эйнштейна». Есть действительно высокое искусство. И есть презренный шоу-бизнес, поп-культура, где попки, пипки, пупки, полуграмотные дивы, получающие полимиллионы в нищих странах. Контраст в мире дичайший. Кто-то за гримаску на обложке получает совершенно левые клондайки и живёт богаче, чем целая страна. Не слишком ли «с лишком»?
– На мой взгляд, сегодня есть максимум четыре страны, где контрасты наиболее яркие. Это Китай, Индия, Россия и Бразилия. Когда ты понимаешь, что в Бразилии живут яномами, эти индейцы из Амазонии... У них есть лишь маленькие трусики и лук. Они ещё живут из-за того, что могут стрелять обезьян. Живут так же, как жили многие тысячи лет назад. Но, знаете ли, самый сильный контраст в моей жизни был именно в России, в городе Анадырь. В один день я лечу на вертолёте губернатора Чукотки…
– Романа Абрамовича?
– Губернатора Чукотки, скажем так. Провожу полдень с одним чукчем…
– Чукчей.
– Да, чукчей, местным человеком. Я ему задаю вопрос: «А что для тебя имущество?» Он мне говорит: «Для меня имущество – вот эти три вещи: это нож, это пила – чтобы рога резать…» И это какая-то штучка – чтобы шкуры чистить. Всё остальное – шкуры, ботинки, одежду, яранги – это всё мыши съедят в течение двух лет. Я говорю: «А какая у тебя есть мечта? Что ты хочешь иметь?» – «Я бы хотел иметь три вещи…» То есть, у него уже есть три вещи. И он хочет ещё три вещи. Получается, всего у него есть желание иметь шесть вещей. И он мне говорит: «Я хочу…»
– Бессмертие?
– Нет, нет, о чём ты! Он говорит: «Я хочу резиновые сапоги, сетку, чтобы ловить рыбу, и маленький приёмник – слушать новости».
И вот мы сели в вертолёт губернатора Чукотки, прилетаем в Анадырь. Я сижу за столом, губернатор сидит напротив меня. Я говорю: «Вы знаете, господин губернатор, какие желания у народа, которым вы рулите? Иметь три вещи: сапоги резиновые, сетку и маленький приёмник. – И продолжаю: а вы можете процитировать мне три вещи, которые хотели бы иметь?» Он: «Нет, не могу». – Я не унимаюсь: «Только не отвечайте типа: хочу бессмертность, любовь… А просто конкретно!» – «Нет, я не знаю». Естественно, никто на его месте не может. И вот этот контраст, когда ты днём встречаешься с человеком, который живёт в двухстах километрах от Анадыря, а вечером ужинаешь с губернатором Чукотки – такой контраст абсолютно нереальный! Менять это надо. А как можно? Я не знаю, как. Но я видел, что губернатор там уже сделал много всего. Нужно ли это им? Я не уверен. Может быть, да.
– Неплохо бы попытаться запечатлеть всё это в живописи.
– Да, это идея! (Смеётся.)
– Раз вам известен губернатор Чукотки, вам должен быть известен и футбол…
– Скажу честно: до тринадцати лет я занимался гимнастикой на самом высоком уровне, вплоть до вице-чемпиона Франции. Был я один из перспективных гимнастов страны. Но понял, что это абсолютно бессмысленно – заниматься спортом. И гимнастику бросил. Освоил прыжки в воду: три, пять метров вышка. Но это – лишь для моего удовольствия. У меня были все возможности два-три кружка (оборота. – Прим. И.Р.) сделать до воды с трёх метров вышки. Мне было приятно это хотя бы для эпатажа девчонок. (Смеётся.) Но не больше того. Мне спорт не нравится. Мне не то чтобы не нравится сам спорт, мне не нравится контекст спорта. Мне не нравятся деньги в спорте. Мне не нравится пиво вокруг спорта. Мне это сильно не нравится. Мне не нравятся болельщики. Мне не нравится всё это безумство. Мне не нравятся драки. Мне не нравится толпа. Я ненавижу толпу. Я люблю простых, нормальных, цивилизованных людей.
– А заметили, что в России даже больше, чем во Франции, любят Дюма, его мушкетёров, Джо Дассена и Патрисию Каас?
– Ещё Миррей Матье не забыть надо.
– Да, а во Франции якобы меньше это всё приветствуется.
– Их там тоже любят, нормально. Но просто был сильный промоушн Советского Союза. Сейчас нет такого. Всё, что вы мне цитировали, это те люди, которые появились во время СССР.
– Кроме Патрисии.
– Патрисия – да, уже на закате Союза. Просто потому что она… Не знаю даже, почему она…
– Мировая живопись: одна-две-три картины «всех времён и народов». Или так нельзя классифицировать?
– Нет, можно, можно. Я бы поставил на итальянца. Бронзино я очень люблю. Это художник, который работал в начале шестнадцатого века. Однозначно точно бы поставил в этот ряд и Вермеера. Это уже голландский художник. И третий, я думаю, что, естественно, Пикассо. Если же брать современное русское искусство, я бы отметил Владислава Мамышева-Монро, который в этом городе сейчас вместе с нами. Я бы взял его работу «Горбачёв» – с красной точкой, с серьгой.
На самом деле, Бронзино – один из моих фаворитов, особенно из-за одной картины, где какая-то итальянская принцесса изображена. Её портрет с детьми. Оказалось, что этот портрет он нарисовал после её смерти. А платье, которое она надевала, это платье, в котором она лежала в гробу. Вермеер – потому что я обожаю астрономов. Астроном смотрит в пространство. Он как бы читает будущее. Пикассо – просто потому что это гений двадцатого века.
– А Мамышев-Монро?
– Его «Горбачёв» с красной точкой – первый знак новой страны, который здесь появился. Одна из первых его работ. Это, по сути, сама икона перестройки. Художник показал, что Горбачёв – это соединение Восток-Запад, он снимает все границы. Он это сделал. И это икона. Однозначно икона. Кстати, Мамышев создал эту картину в армии. Из-за этого его из армии уволили, «по дурке». Самое смешное…
– Художников-титанов оценили. А можете ли назвать трёх красивых женщин? Стильных, колоритных, достойных…
– «Достойные» – это что такое?
– Подсказка со стороны: Людмила Путина, Светлана Медведева и Лора Буш!
– Вы знаете, я обожаю свою супругу Аннушку. Хотя бы за то, что она абсолютно далека от вопросов потребления. Страсть к покупкам и всё это безумие, чем занимается большинство людей в субботу и воскресенье – ходить в торговые центры, терять кучу времени в магазинах, покупать самую новую сумку, новое платье – ей это всё по фигу. Она, как и я, понимает, что если на два-три дня ты поедешь в Париж на «сейлз» – ты купишь там за пару дней всё, что тебе нужно на полгода. Я так живу. Зато потом у тебя есть триста шестьдесят три дня свободных – чтобы ходить по музеям, по галереям, возиться с детьми, ездить на дачу, сидеть с друзьями, общаться с художниками. Это у тебя настоящая жизнь. И ты не занимаешься «флу-флу». А в конце жизни ты можешь легко лежать и думать: «Я не просадил свою жизнь. Я делал то, что было мне приятно, и я не потерял время зря».
– Вы уже сказали, что человек – это «60 дробь 80 лет». А человечество? Сколько оно продержится – тысячу лет, сто, мурнадцать?
– Коллекционер – больше тысячи. Пока живы его картины.
– Это персоны. А всё «китайское» человечество?
– Мне всегда странно делается, когда я думаю, что мои прапрапраправнуки будут жёлтые и с такими вот раскосыми глазами.
– Тогда и кончится человечество?
– Нет, нет. Тогда будет просто другая культура.
– Шестьсот шестьдесят шесть миллиардов китайцев?
– Боже упаси! Но вы знаете, я всё равно надеюсь, что и эти мои жёлтенькие прапрапраправнуки поймут, что у них был прапрапрапрадедушка, который не зря на свете жил!