Во времена падения железного занавеса, слегка ослеплённые встречным светом, многие любили зачарованно бормотать в западную сторону: мы очень похожи, у нас так много общего. Оказалось, похожи мы только как в той считалочке – «точка, точка, запятая – вышла рожица кривая». А вот мысли этих рожиц по-прежнему немыслимо далеки от единомыслия. Так или иначе, настоящего западного европейца всё ещё отличает от «нашего брата» весьма ощутимая ментальная породистость. В основном это касается мироощущения: в то время как наши муравьи и стрекозы заняты в бесконечном спектакле «стол и дом», перелётные птички свободного мира наслаждаются роскошной возможностью взлететь над суетой.
Броше – знаток и собиратель искусства, один из известнейших коллекционеров живописи, вхожий в так называемые элитные светские круги. Француз, связавший свою судьбу с Россией. Человек, который смеётся. Потому что умеет быть счастливым. А как иначе, ведь жизнь – это такие славные картинки с выставки, как не полюбоваться?
Мы болтали на болтающемся в реке корабле. Надеюсь, и вас не укачает. Просьба преодолеть наиболее тяжёлые первые волны в целом плавной и славной беседы.

– Пьер, ваша автопрезентация объявляется открытой.
– Родился я в шестидесятом году в городе Пуатье… нет, точнее, в городе Шательру. Это триста тридцать километров от Парижа на юго-запад, в направлении Бордо. Родился в семье учёных. Отец был физик-термодинамик, в 1969 году начинал он свою карьеру. Вскоре его пригласили в новосибирский Академгородок преподавать физику. Как раз накануне Де Голль подписал соглашение с Хрущёвым об обмене учёными между Францией и СССР. А отец был термодинамик, как и Лаврентьев. И когда Лаврентьев узнал, что в городе Пуатье, где я тогда жил, это 30 километров от Шательру, есть сильный учёный, специалист по термодинамике, он его пригласил. И отец проработал три месяца в Новосибирске. После этого к нам во Францию приехали огромные количества академиков и различных учёных-физиков из Сибири и из Москвы.
– Интересным представляется ваше детство: как росли, как формировалась ваша личность, кем могли стать и кем стали в итоге…
– Я не был отличником, но достаточно неплохо учился. И когда мне исполнилось шесть лет, отправились мы с бабушкой в антикварный магазин… Вообще у меня очень простые были бабушки и дедушки, весьма небогатые. Но моя бабушка знала, что у неё есть судьбоносная функция – передать внуку возможности и желание жить, как надо. Она меня просто отвезла в антикварную лавку, купила три марки и сказала: «Ты знаешь, любой приличный человек должен быть коллекционером». Почему она это мне сказала, я до сих пор не знаю, но она сделала именно так. И потом, купив альбом, сказала: «Обязательно слазь на наш чердак. Твоя мама много писала. В молодости была она с разными местами связана – с Афганистаном, с Лондоном. На чердаке стоит огромный сундук её писем». И вот я раскрыл этот сундук, переворошил эти письма и в итоге… начинал собирать марки. Таково было начало моей коллекционной деятельности.
После этого я с бабушкой ещё много раз ходил по очень интересным местам. Мне уже было 12-13 лет, и нам нравилось вместе везде бывать. Она очень любила старую мебель. Несмотря на то что у неё не было свободных денег, она очень хотела сделать красивый интерьер. Бабушка купила несколько старых мебелей со мной на аукционе, как раз в Шательру. Она и привила мне эту любовь к торговле и к красивым вещам. У неё была подруга очень богатая, у которой имелось несколько домов: прекраснейшие интерьеры, прекраснейшая мебель, прекраснейшие картины. И как-то потихонечку я внедрился в эту тему.
– «Внедрение» с чего началось?
– Самый настоящий творческий шок случился у меня в 1978 году. Было мне 17 лет всего, когда появился я в городе Париже. Мой профессор философии мне тогда сказал: тебе нужно посмотреть кое-что, есть любопытная выставка большого американского художника – Джексона Поллока. Я купил билет, поехал в Париж и отсмотрел эту выставку. Там были и простые рисунки, и абсолютно для меня непонятные. И мне вдруг страшно захотелось понять, что же это такое. И потихонечку начал я читать книжки по искусству. И стал я учиться искусству по-настоящему.
– В университете?
– Во Франции есть две системы высшего образования. Это или университет, или специальные школы, которые называются «грандзиколь» – «большие школы», высшие школы. Выдержав большой конкурс, я получил возможность учиться или три года в Париже, или также три года обучаться в трёх странах: провинциальная Франция – первый год, второй год – в Оксфорде, в Великобритании; и третий год – в Дюссельдорфе, в Германии. А я тогда не говорил по-немецки. И понял, что вот ещё мне задача – выучить немецкий язык. И я решил учиться в этой школе, хотя она была менее известна, чем школа в Париже.
Но сперва я поехал в Оксфорд. Там три месяца работал в «Файдон Пресс» – самом известном издательстве искусства в мире. А вообще Файдон (Федон) – это был один из учеников Платона.
На следующий год появился я в Дюссельдорфе. И у меня родилась одна мечта. Я понял, что если живу в Германии и уже говорю по-немецки, то смогу устроить для себя стажировку в Берлине. Тогда это был ещё Западный Берлин. Ещё была стена, всё ведь происходило ещё до падения империи. И везде я видел море произведений искусства. К примеру, в Оксфорде была выставка уникальных книг Маяковского.
А в Дюссельдорфе я жил у соседа моей бабушки. Уже не той, которая мне подарила марки, а у другой бабушки, мамы отца. У этого человека был уникальный дом – настоящий замок четырнадцатого века. А сам он был художник-реалист, да ещё такой замечательно старый, родился он аж в 1899 году. У него была очень странная судьба. Когда ему было семнадцать лет, его расстреляли канадцы. Он получил пулю прямо в челюсть, упал, но не умер. Поскольку у него всё лицо было в крови, его не закончили с пистолетом. (Не прикончили из пистолета. – Прим. И.Р.) И он остался жив. И для меня вдруг открылось, что он учился вместе с Отто Диксом. А жил напротив моей бабушки! И поэтому время от времени, когда я жил у бабушки, я у него бывал. Мне было тогда 10-12 лет. Я видел такого уникального человека, уже старичка, который рисует и прекрасные пейзажи этого региона, и какие-то страшные воспоминания первой мировой войны. Плюс это «нойе захлишкайт» – как это сказать по-русски – влияние новой реальности, движения искусства двадцатых годов в Германии...
– Пьер, при вежливой манере слушать, вас и до утра не исчерпать. Ваш приход в тонкие сферы высокого искусства прихотлив, что и говорить…
– Да, и каким-то образом я сделал такой странный круг: начинал со старинного замка, который стоял рядом с домом бабушки, а попал просто в новый чудесный мир, мир художников. И я понял, что этот мир – мой мир! Это мир, где мне приятно общаться и просто жить. И что у всех этих художников есть замечательная жизнь. У них есть фантазия, у них есть свобода, которой любой человек может завидовать. Это был 1982-й год...
– И вам до Москвы оставалось ещё лет девять?
– Лет семь. Вот живу я в Париже, живу я в Лозанне, в Швейцарии. И вдруг приезжаю в Париж работать для очень известного издательства «Фламмарион», которое только что выпустило книгу Горбачёва «Перестройка», на французском языке. Горбачёв тогда мечтал создать совместное предприятие с известным иностранным издательством, чтобы выпускать альбомы по искусству. И в этом контексте меня из Швейцарии вытащили во «Фламмарион» и сказали, что есть проект – создать компанию в Москве. И меня туда отправили в феврале 1989 года. В августе 89-го мы подписали уставы. И начинаю я приезжать сюда каждые два месяца – на неделю, на десять дней. Туда – обратно, в течение десяти дней всегда бываю в Москве, встречаюсь со своей будущей супругой Аннушкой.

продолжение на стр.3