начало на 1 стр.

Спецслужбы делали всё, чтобы вообще закрыть мне доступ... Например, мне хотелось побыть в Загорске – сначала не было машин, потом внезапно затеяли ремонт. И всё же мне удалось добраться до носителей традиций, и они передали мне множество материала. Потом я съездил в Болгарию. Там было полегче – я в своё удовольствие поездил по старым монастырям, напитался всей этой музыкой. Так что у меня было моральное право заниматься православным материалом. К тому же в Польше и, тем более, на Западе религиозная музыка всегда очень популярна. Я воспитан на религиозной традиции, но не менее важна и традиция терпимости. Вот поэтому я – поляк и католик – могу писать православную музыку и даже музыку, основанную на иудейских мотивах. Например, я создал большое произведение к 3000-летию Иерусалима. И никто не удивился. Католицизм, очевидно, не столь ортодоксален. Он всё-таки открыт другим религиям.
– Вы вообще мультикультурны, открыты миру?
– Я всегда интересовался религией в широком смысле этого слова. Я вырос в религиозной семье. Причём у нас смешались самые разные религии. Моя бабушка была армянка, дед – немец, а отец родился в Украине, на Ивано-Франковщине, в Рогатине.
– Вы упомянули знаменитую ораторию «Семь врат Иерусалима» – масштабное произведение для пяти солистов, чтеца, трёх хоров и симфонического оркестра. Как случилось, что за его написание взялись именно вы?
– Мэр Иерусалима спросил меня, смогу ли я написать что-нибудь к 3000-летию города. Заказы тогда получили сразу несколько композиторов. Задача оказалась нелёгкой. Иерусалим – священный город трёх религий: христианства, иудаизма и ислама. Но я никогда не имел дела с исламскими традициями, не соприкасался близко с мусульманской музыкой. Поэтому я сконцентрировался на том, что мне было более знакомо, – христианстве. Для оратории я взял канонические тексты из Ветхого Завета. Большая часть – это псалмы Давида. В заголовок вынес «Семь врат Иерусалима». В тексте говорится о том, что врата города открыты для каждого и днём, и ночью. Для меня врата – образ мира. Оратория написана в середине 90-х годов. В ту пору я жил надеждой, что на землю Иерусалима придёт мир. Сегодня это моя мечта, что мир и спокойствие придут на эту святую землю.
– В исполнении этой оратории задействованы около 300 человек – почему вы тяготеете к таким большим формам?
– Я всю жизнь пишу для больших групп. Например, «Страсти по Луке» созданы тоже для трёх оркестров. Оратория как жанр предполагает большой хор, не меньше 200 человек.
Большая музыкальная нагрузка лежит и на оркестре. В «Семи вратах...» я использую музыкальный язык, который корнями уходит в авангард 50-х.
– Это как раз то, что советские композиторы называли «формализмом»?
– Я действительно мыслю скорее формами, и только потом приходят звуки, музыка. Форма первична... Хотя, пожалуй, может быть и такой звук, который провоцирует меня на сочинение. Например, в «Семи вратах Иерусалима» я использовал инструмент, который сам сконструировал, – тубафон. Я видел, как в Полинезии аборигены играют на бамбуковых трубах. Это был необычный звук, который оказался действительно чем-то новым для меня и побудил использовать его с помощью тубафона.
– А как рождались «Песни быстротечности»?
– Вдохновение я черпал, гуляя по своему саду, читая стихи немецких и австрийских поэтов. Постепенно текстов стало так много, что пришлось выбирать, и я оставил стихи Рильке, Гёте, Эйхендорфа, Крауса, Гессе, Арнима... Мне захотелось написать симфонию о красоте природы. Экологические вопросы волнуют меня всю жизнь. И вот я решил внести свою лепту. Кстати, я уже несколько десятилетий создаю возле своего дома ландшафтный парк. Дендрологию можно назвать моим хобби и страстью. В парке на 30 гектарах растут 1,5 тысячи разных видов деревьев. Саженцы редких видов я привожу с собой из гастрольных вояжей по всему миру. Растения для меня – верные друзья, а работа в парке — источник вдохновения. Сегодня парк стал таким большим, что мне самому уже с ним не справиться, поэтому приходится прибегать к помощи профессионалов, садовников. Восьмая симфония — это мой «музыкальный сад». И хотя это произведение композиционно выстроено, но порой я ловлю себя на мысли, что, возможно, к девяти частям симфонии допишу ещё несколько частей.
– На ваше мировосприятие повлияли все эти передвижения – Польша, Западная Европа, США…
– Я всегда чувствовал себя европейским композитором – симфонистом, живущим в Польше. Возможно, сегодня у нас нет богатой симфонической традиции, как, например, в Германии. Еще в 60-е я жил в Германии, потом в Америке, затем в Австрии. Там в концертных залах старинная музыка играется наряду с новыми произведениями. Публика может услышать все звуки мира на современных носителях – и от этого, как мне кажется, музыкальный авангард и в Восточной Европе постепенно приходит в упадок. В Америке и Западной Европе у студентов (будущих композиторов) сегодня преобладает компьютерное мышление. Я не спорю, что сочинять музыку при помощи компьютера удобно. Но настоящей симфонии, оратории или иной крупной формы с компьютером в мозгах не родится. Поймите, я вовсе не против современных технологий. Возможно, я последний из могикан… Я за живую музыку.
– Какая музыка «вылепила» ваш «фирменный» стиль?
– На меня повлияла ренессансная музыка Италии и Нидерландов. Как дирижёр всю жизнь я возвращаюсь к произведениям Баха, Бетховена, Брукнера. Близким по духу считаю творчество Шостаковича и Прокофьева. Они были практически единственными из современных композиторов, музыку которых разрешалось исполнять в то время, когда я учился.
– А польская составляющая?
– В моих произведениях не так уж много специфически польского. Конечно, в определённые моменты я не мог оставаться в стороне от происходящего в моей стране. Во времена «Солидарности» я написал несколько пьес, в которых использовались религиозные польские гимны, в них содержался мощный патриотический заряд – Te Deum и «Польский реквием».
– Кажется, что вы смешиваете звуковой опыт нашего века с музыкой более ранних столетий...
– В моих произведениях одно произрастает из другого. Кстати, как и у Гайдна, который растил каждую последующую симфонию из предыдущего произведения. Но я не собираюсь, подобно Гайдну, писать сто четыре симфонии. В моей музыке два источника, два корня: австро-немецкий, от Гайдна и Бетховена до Хартмана, и славянский – от Сметаны до Прокофьева и Шостаковича...
– А как же Бах?
– Конечно, и Бах, и Монтеверди, и Малер, и Брукнер. Если говорить о XX веке, то я назвал бы Рихарда Штрауса, Бартока, Мессиана. Из российских классиков XIX века люблю практически всё, начиная с Бородина. Ну а Чайковский – это уже мировая музыка! Люблю и Рахманинова. Скрябин мне очень интересен.
– Вы не назвали ни одного польского композитора!
– Ах да! Лютославский, Гурецкий...
– А из живых кого уважаете?
– Все композиторы – соперники, и дружбы между ними не бывает. Я могу восхищаться сочинениями своих коллег, но дело в том, что я редко бываю на чужих концертах. Поэтому говорить о ком-либо или творческих успехах коллег не могу... В творчестве я всегда шёл своим путем. Никогда не принадлежал ни к одной музыкальной группе. Искал и нашёл свой музыкальный язык. За последние 30 лет моя стилистика как композитора мало изменилась, но я не стою на месте, иду вперёд, создаю новую музыку.
– Вы ведь уже давным-давно расстались с авангардом!
– Самый высокий всплеск авангарда пришёлся на
50–60-е годы. И даже тогда рядом с очень интересными авангардными произведениями была масса третьеразрядных произведений и авторов, которые просто делали на этом себе рекламу – писали музыку, не очень хорошо её понимая, повторяя то, что делали, например, немцы, особенно в Дармштадте. Сейчас авангард окреп, очистился от лишних элементов. «Лишних» просто забыли. И конечно, вкус конца XX века отличается от вкуса 60-х годов. Это совершенно обычное дело, так всегда было. То, что было авангардным 50 лет назад, сейчас звучит привычно. Да и сам я уже не использую того радикального языка, которым пользовался в 60-е годы. Я тоже вырос из него. Авангард остался в прошлом. Самые значительные произведения в этом направлении были созданы не менее чем 30–40 лет назад. Само понятие авангарда уже принадлежит истории, как термины «Вторая венская школа» или «Шестёрка». То, чем занимаются сегодня композиторы, я бы назвал recycling. Идёт переработка того, что было создано десятки лет назад. В молодости я поставил музыку на голову, а теперь стараюсь перевернуть её опять на ноги.
– Вы не боретесь с «попсой»?
– Сейчас пришло время эпигонов. Современная музыка слишком сблизилась с поп-культурой, а высокое искусство деградирует. Пишется очень много музыки для кино: приятной, удобной для прослушивания. В прошлом я и сам писал музыку для театра и кинокороткометражек. Тогда это была очень авангардная, электронная музыка. Потом я отошёл от неё. Все-таки в мире существует такое точное разделение – есть композиторы, которые сочиняют так называемую серьёзную музыку, и те, кто пишет прикладную. Я опасаюсь, что легко перейти в кино, чтобы зарабатывать много денег, но очень трудно потом вернуться обратно.
– Вы считаете, академическая музыка снова станет народным достоянием?
– Нужно сознавать, что настоящее искусство никогда не бывает общедоступным, понятным всем и каждому. Это ещё и вопрос воспитания вкуса у публики. Например, 30 лет тому назад невозможно было представить, что можно поставить трёх теноров, которые поют в унисон, – это был бы плохой вкус. А на рубеже веков оказалось, что люди иногда требуют этого. И вот уже три тенора поют для миллионов телезрителей, и каждый считает, что всё в порядке.
– Вы были одним из немногих композиторов в 60-е годы, которые возродили интерес к оперному творчеству…
– Я всегда говорил, что должен опять наступить ренессанс оперы, – так и случилось. Премьера моей первой оперы случилась в 1969 году. Тогда никто не писал опер… Я всегда был захвачен текстом. Несмотря на то что я написал так много религиозной музыки, которая всегда основана на тексте, но это всегда был очень интересный текст. Уверен, что каждый композитор думает, что способен найти что-то совершенно новое даже в той традиционной форме, каковой является опера. И хотя на самом деле это очень трудно – она ведь невероятно богата традициями, – но возможно. Это нам сейчас кажется, что все средства уже использованы и что, скажем, между операми Вагнера и Шенберга – прорыв. Я думаю, что придут в будущем веке молодые композиторы, которые, вероятно, используя новые технические средства, сумеют создать что-то новое.
– То есть вы не отказываете в праве на существование в высокой музыке электронных инструментов?
– В 60-е годы я увлекался электроникой. Даже много чему научился. Но всё же предпочитаю живую музыку. Сегодня я уверен, что из настоящего оркестра могу добыть больше, чем из электронных инструментов, и теперь их не использую.
– А самый для вас главный музыкальный инструмент?
– Голос человеческий.
– И только?
– Я ведь сам сначала был скрипачом. И очень хотел стать виртуозом. Но потом оставил скрипку, стал писать.
– Конечно, странные вопросы для человека, который пользуется всеми красками в равной мере. Так же странно, наверное, спрашивать у вас о том, что первично – дирижёрство или композиторство?
– Прежде всего я, конечно, композитор. А дирижирую я только постольку-поскольку. Это особенно полезно, чтобы передать собственную музыку. Когда сочиняешь произведение, масса идей остаётся в голове. Хотелось бы вылить их на бумагу, но я не в состоянии это сделать. Думаю, ни один композитор не может записать всё то, что он на самом деле хотел бы сказать. Воображение гораздо богаче, чем возможности нотного стана. Дирижируя собственное произведение, ты как бы возвращаешься к тому, что было потеряно во время работы над сочинением. С этой точки зрения композитор – самый лучший исполнитель.
– Когда вы впервые поняли: «я – композитор» – и написали свое первое произведение?
– Это было очень давно, ещё в детстве: в семь лет. Это произошло во время Второй мировой войны. Я учился играть на скрипке, мечтая, когда вырасту, стать профессиональным музыкантом. Мы жили на юге Польши. Время суровое, страшное. В ту пору люди радовались корочке хлеба, никаких нот нельзя было достать. Меня же переполняли разные звуки, и я стал писать музыку. Вначале это были этюды для моей скрипки. Когда я слушал или исполнял музыку, то казалось, что наша серая жизнь приобретала более яркие краски. Первые уроки игры на скрипке я получил от отца. Он по профессии был адвокатом, но прекрасно разбирался в музыке, хорошо играл на скрипке. В пять лет родители решили научить меня играть на фортепиано, но я, несмотря на юные годы, предпочёл скрипку. Своими успехами в освоении инструмента я обязан дедушке. Он всегда сидел рядом во время занятий. Если мне надоедало играть, дед тут же предлагал стимул – леденец или обещал дать пару грошей на сладости. Фактически с первого моего знакомства со скрипкой я не представлял себе дальнейшей жизни без музыки…
– Как вам удаётся совмещать композиторскую деятельность, преподавание и выступления с концертами?
– Я очень давно научился планировать свою жизнь, выделяя главное и второстепенное. Это завет моего деда. Я помню себя с трёхлетнего возраста. Уже тогда дед организовывал мой день: когда вставать, идти играть с друзьями или заниматься на скрипке... Когда я чуть подрос, он вывешивал мне план на неделю вперёд. Это продолжалось до тех пор, пока мне не исполнилось 17 лет и я не уехал учиться в Краков. Отец предлагал учиться на архитектора или адвоката, считая эти профессии более «хлебными». Меня же интересовало изучение латыни, греческого языка, теории музыки, гармонии и контрапункта. Я поступил в музыкальную школу, занимаясь на скрипке и учась дирижированию. Через два года учитель сказал, что мне нужно обучаться композиции, и в 1954-м я поступил в Краковскую музыкальную академию на отделение композиции. С тех пор музыка навсегда стала главной в моей жизни. Я стал сочинять миниатюры и пьесы для скрипки и фортепиано. В 1959 году в Варшаве проходил конкурс молодых композиторов. Узнав, что его главным призом является поездка на Запад, я написал три конкурсных произведения. Кстати, все они получили призы. Именно тогда я понял, что не ошибся в выборе профессии...
– Вам и сейчас помогает дедовская закалка?
– Конечно, я не могу обходиться без чёткого плана. Мои жизнь и творчество распланированы на несколько лет вперёд.
– Для какой публики вы пишете музыку?
– Мой слушатель – интеллигент среднего возраста. К сожалению, сегодня во всём мире академическая музыка не может похвастаться миллионной аудиторией.
– А в какой стране самая взыскательная публика, настоящие меломаны?
– Меломаны есть в каждой стране. Просто таких людей не так много, как тех, кто любит рок- или поп-музыку. Ныне огромный интерес к академической музыке чувствуется в Японии, Китае. Приятно, что в залах много молодежи. Масса молодых людей берут уроки вокала, композиции, просто игры на разных инструментах. Причём не только те, кто собирается стать профессионалами, а обычные люди, почувствовавшие притягательность настоящей, хорошей музыки. Они ходят на концерты классики и с огромным интересом слушают сочинения современных авторов. Настоящим раздольем для меломанов являются музыкальные фестивали. Особенно много их проводится летом в Европе. Тысячи слушателей из разных стран специально приезжают на фесты. Именно они – самая взыскательная публика, и их одобрение дорогого стоит.
– Вы выделяете какие-то свои награды? Какие для вас – главные?
– Я получал много важных и менее важных премий. Шесть лет назад в Каннах я получил премию для самого великого живущего композитора. Помню, в 1961 году получил премию ЮНЕСКО за «Плач по жертвам Хиросимы».
– А самые важные произведения?
– Я сочинил более 100 произведений, но есть среди них те, которые с самого начала были для меня особенно ценны. Например, первая опера «Дьяволы из Людена», написанная в 1969 году. Очень дороги все мои симфонии. Вообще-то я много сочиняю и камерной музыки. Но симфонии для меня очень важны потому, что это, по сути, цикл, где одна симфония выходит из другой. Камерная музыка стоит отдельно. И чем становлюсь старше, тем она для меня важнее. Вообще сейчас такие времена, что композиторы не сочиняют камерной музыки, просто не умеют. Она более трудна, потому что интимна, идёт из глубины души. Ведь написать для четырёх, трёх, одного инструмента может быть, труднее, чем для большого оркестра.
– Ваши дети не стали профессиональными музыкантами, а есть интерес к музыке у вашей внучки?
– Возможно, музыкальную династию продолжит внучка, которой сейчас семь лет. Она учится играть на фортепиано и, как я в её возрасте, уже сочиняет небольшие музыкальные произведения. Её первое сочинение называется «Мотылёк». На мой взгляд, получилось довольно мило, симпатично, а как будет дальше – посмотрим...
– Ваша музыка – попытка улучшить мир или, наоборот, создать свой собственный?
– В молодости я был идеалистом и думал, что искусство, музыка могут изменить мир, человека, сделать его лучше. Но сейчас так уже не думаю.
– Просто, знаете, многие творцы ссылаются на Бога: «на меня что-то снизошло», «что-то посетило».
– Я нормальный человек, не метафизик.
– Вы, стало быть, любите тишину?
– Да. Я постоянно живу в мире звуков, и от этого порой трудно где-то укрыться. У меня есть свой дом, большой парк, я увлекаюсь ботаникой. Там я себя лучше всего чувствую... И там у меня птицы поют.
– Маэстро, приоткройте секрет своей творческой лаборатории: как вы сочиняете – ждёте ли вдохновения или пишете ежедневно?
– Если ждать вдохновения, то ничего не добьешься. Я стараюсь свои гастрольные и композиторские планы объединять. Сочиняю ежедневно. Но должен признаться, что музыка у меня рождается преимущественно дома. Особенно плодотворный период – ранней весной, когда пробуждается природа. Я встаю очень рано, и именно в эти часы у меня самый активный период. Я научился концентрироваться, настраиваться на работу. Когда я сочиняю, то стараюсь вообще не слушать музыку других композиторов (ни классиков, ни современников). Хотя я не затворник, и дома на цыпочках никто не ходит... но очень отвлекают от работы многочисленные телефонные звонки. От них в век мобилок уже невозможно скрыться ни в одной стране. Вы знаете, чем старше я становлюсь, тем больше сочиняю академической музыки. Понимаю, что нужно спешить. Хочу успеть написать не только девятую симфонию, но ещё и оперы. Одну из них – детскую – посвящу своей внучке... Конечно, концерты, в которых выступаю в качестве дирижера, отнимают массу времени и сил, отвлекая от сочинительства, но я считаю, что смена деятельности творческому человеку идёт на пользу.