начало на 1 стр.

Она заинтересовалась научными трудами и попросила их предоставить, – насторожившись, почувствовала, видимо, пробел в своем историческом образовании. На следующий день я принёс ей том академика Державина, в котором события, происходившие с князем Святославом, были подробно описаны. Она строго полистала книгу и обратила внимание на год её издания. Тут надо отдать ей должное – работу свою она знала прекрасно. Она сказала: Геннадий Мартович, а вы обратили внимание, какого года издание книги, которую вы мне принесли? Я говорю: конечно, 1948 год. И она сказала мне фразу, которую я буду помнить до конца своих дней. Я слышал в жизни несколько таких фраз; это первая. Она сказала: «В 1948 году наш советский князь Святослав мог делать в братской стране Болгарии всё, что он хотел. Но в 1968 году мы этого не допустим». И книга была потеряна.
– Что вы почувствовали тогда?
– Конечно, печаль. Чувство беспомощности. Сопротивление невидимой стены. А самое главное, я попал в чёрный список Госкомиздата.
– Что стали делать дальше?
– Перешёл на прозу. Написал несколько повестей о вулканологах, с которыми работал. Одновременно начал писать фантастику. Знаете, в мире очень многое складывается из случайностей. Я не фаталист, но знаю, что если за углом я вижу что-то необычное, то у этого обязательно будет продолжение.
Моя жена родом с Урала, из города Ирбит. Это чудесный старинный городок, который, к сожалению, сейчас разрушается. Как-то раз мы с женой приехали туда, и в доме её отца, на столе, я увидел книжку Жана Бержье, которая тогда вышла маленьким тиражом в каком-то техническом издательстве. И это была книга о промышленном шпионаже. Я её полистал, мне стало интересно. Я стал встречаться с разными людьми, поскольку контакты у меня уже тогда были самые разные, и в научном мире, и в литературном, и стал расспрашивать, что же это такое – промышленный шпионаж. Выяснил, что первым русским промышленным шпионом был Дмитрий Менделеев, который специально ездил в Париж и снимал в гостинице номер напротив железнодорожных путей, чтобы записывать информацию на проходящих за окном цистернах, таким образом вычисляя, какие взрывчатые вещества и в каких количествах производит Франция. Меня всегда интересовал тот гигантский мир, который лежал где-то за границами страны. Выехать куда-либо в советское время было сложно. Выезжающий подвергался различным проверкам. Когда мы с женой собрались в Англию, нам были устроены обычные для этого дела экзамены с секретарями партийных бюро. Меня как-то мало спрашивали. Видимо, заранее знали, что поехать мне не удастся. А жене задавали вопросы очень серьёзные. Например, попросили перечислить все социалистические страны, существовавшие на тот момент. Она перечислила все, кроме Монголии, просто забыла про неё. Весь комитет сидел и молчал в ожидании, когда моя жена произнесёт это волшебное слово – «Монголия». Но она молчала. И один из партийных боссов не выдержал: а что ж это вы, Лидия Григорьевна, считаете, что Монголия не социалистическая страна? И она совершенно искренне ответила: да нет, почему же? Просто я считала, что это какой-то наш советский район. Этот наивный ответ безумно понравился комиссии. Жене дали разрешение на поездку. А мне нет.
– Долго не печатались?
– Да, очень долго. Пока, наконец, в Магадане – историческая справедливость – не вышла первая моя книга. Напечатал её очень смелый, очень хороший писатель Александр Бирюков, который, к сожалению, умер два года назад. Кстати, осенью я лечу в Магадан, где будет проходить конференция, посвящённая памяти этого прекрасного писателя. И вот Бирюков напечатал книгу моей прозы. Это была первая моя книга. Я понял, что снова открывается перспектива.
– Как проходило «становление мастера»?
– Фантастику я обожал. Я рос на станции Тайга. Ушастый маленький мальчик, у которого перспектива была совершенно ясная: заканчиваю школу, иду работать в столярный цех или поступаю в железнодорожное училище и становлюсь, например, помощником машиниста, начинаю крепко выпивать, это само собой, и всё такое прочее. Но почему-то мне не хотелось с этим соглашаться. Я видел, что так оно всё и будет, – ну куда из Тайги вылезешь? Кроме того, школы там были ужасные, я даже не был аттестован по иностранному языку. Потому что когда мы начали изучать немецкий язык, выяснилось, что человек, который с нами занимался целый год, – пленный чех и учил он нас чешскому языку, а не немецкому. Это была глухая дыра. Хотя, как и всякая родина, она имеет для меня множество привлекательных сторон.
– О чем вы мечтали в детстве?
– Хотел увидеть мир. Очень хорошо прокатиться по разным материкам, а не просто съездить в Бердск, в Барнаул или Красноярск, хотя это тоже прекрасные города. Затем – мне хотелось заниматься наукой, а для этого, естественно, нужны знания. В-третьих, я писал стихи и «фантастические романы». И мне хотелось написать несколько приличных книг. Для мальчишки это были, я считаю, совершенно нормальные мысли. Но я понимал уже тогда, что ничего этого не будет.
И однажды, это был 1958 год, случилось нечто невероятное. Я прочитал роман Ивана Антоновича Ефремова «Туманность Андромеды», который начал печататься в журнале «Техника молодёжи». Этот роман печатался в журнале, и вдруг его печатание прервалось. Причём без всяких объяснений редакции. Я впервые столкнулся с подобным. Во всех главных советских газетах появилась масса писем трудящихся. Писали и сталевары, и кочегары, и колхозники, что какой-то литератор Ефремов пишет о том, что будет через тысячу лет, а у нас тут коровы от недостатка комбикорма гибнут и надо спасать свиноферму. Зачем нас отвлекают на этот бред о каких-то туманностях? И я думаю, что роман Ивана Антоновича так и не был бы напечатан, если бы в сентябре не вышел на орбиту наш первый искусственный спутник Земли. И оказалось, что пока все эти литературные и цензурные генералы решали, о чём писать в советской фантастике, учёные уже готовились выйти в космос, и, как мы знаем, скоро в космос полетел Юрий Гагарин. Я написал письмо Ивану Ефремову, отлично понимая, что он не ответит. Да и неизвестно было – дойдёт до него письмо или нет, я писал через редакцию «Молодой гвардии». Я в то время активно занимался всякими любительскими научными вещами – из линз поломанных очков делал телескопы, изучал жизнь дождевых червей. Всё это было очень интересно. Поэтому я ещё написал Николаю Николаевичу Плавильщикову, который был доктором наук и очень хорошим писателем, о котором сейчас, к сожалению, знают очень мало. И ещё написал академику Дмитрию Ивановичу Щербакову, геологу, другу Ферсмана. Я отправил все эти письма и занялся, с чувством выполненного долга, своими очень весёлыми и интересными делами.
В этот момент моей интересной, насыщенной событиями жизни произошло ещё одно замечательное событие – я стал убежденным дарвинистом. До этого мои представления об эволюции были почерпнуты из разных популярных книг, и я не совсем понимал, как это из одного вида может произойти другой и так далее. А тут случилась такая вещь. На нашей улице каждую зиму заливали каток. А поскольку Телеграфная улица была улицей всякого хулиганья, то, катаясь на коньках, нужно было стараться не задеть некоторых ребят. В целом картина была чудесно-классической – летят снежинки, столб с фонарём, наряженная ёлка. Классическая картина детства. И был среди нас парнишка по кличке Паюза, которого побаивался не только я. Он был постарше и держал всех в железном кулаке. И вот, когда мы катались по кругу, он поскользнулся и упал. И, видимо, сильно ударился головой. Как всякое падение, это выглядело довольно смешно, и я невольно рассмеялся. А все знали, что Паюза скоро сядет в тюрьму. Он поворовывает, злостно хулиганит, из школы его выгнали, может, он даже убьет кого-то. И вот Паюза падает, вокруг тишина – и мой смех. Всем сразу стало ясно, что Паюза действительно теперь сядет, и даже ясно стало за что. Все подтянулись поближе, чтобы посмотреть, как технически всё это будет происходить. У меня сердце упало, конечно, но Паюза, видимо, ударился сильно – он поднялся и молча ушёл. Все решили, что расплата просто оттягивается на какое-то время. А я убежал домой и в течение месяца ходил в школу по другой улице, и когда возвращался, то из дома не выходил. А мой отец ремонтировал местную библиотеку и принес домой несколько книг, среди которых оказался том Дарвина «Происхождение видов». И вот за месяц я изучил толстенный том от корки до корки, понял систему и окончательно утвердился в своих научных дарвинистских воззрениях. А Паюзу за это время посадили.
– Вы чувствовали благодарность к Паюзе?
– Конечно. В какой-то степени он оказал существенное влияние на развитие моей жизни.
– Давайте вернёмся к письмам.
– Так вот, написал я письма, и наступили летние каникулы 1958 года. Я запомнил на всю жизнь: было жаркое лето, а вечером в небе над городом висела гигантская красная луна. Медная луна. И было столько во всём невыразимой тоски, потому что пацаны куда-то все разбежались, я один, никакой компании. И вдруг почтальонка приносит письмо от Ивана Антоновича Ефремова. В письме Иван Антонович писал, что ему интересно, как это в такой глухой провинции появляются такие необычные формы жизни, как я. И, имея в виду мое увлечение палеонтологией, пригласил меня «в поле», на полевые работы – в экспедицию, чтобы я увидел, как это происходит на самом деле. И я поехал на уральское озеро Очёр. Добирался сам. В экспедиции работали жена Ивана Ефремова – Конжукова Елена Дометьевна, крупный палеонтолог Рождественский Пётр Константинович, будущий академик Татаринов. Это была компания звёзд, в которую вот так сразу попал провинциальный пацан. У костра читали книги, которые были для меня непостижимыми, они очаровывали. Это были книги Норберта Винера, который только начал у нас издаваться, это была американская фантастика, которой тогда вообще нигде не было. Это были научные работы. Всё читалось, обсуждалось. Я оттуда вернулся с головой, набитой чем-то новым и значительным.
– Вернулись снова в Тайгу?
– Нет, сначала была Москва. В виде поощрения меня взяли в столицу. Я жил в палеонтологическом музее. Там стоит гигантский скелет диплодока. Я под него бросал спальный мешок и спал. Счастливое было время – денег было мало, но их хватало на всё. Я покупал арбуз и хлеб, жил под динозавром, вечерами приходил Ефремов, брал меня за руку, и мы гуляли по Москве. Шли по Большой Калужской, мимо кафе «Паланга». Это кафе мне казалось каким-то другим миром – большие окна, какие-то красивые люди сидят за столиками, висят люстры, витают вкусные запахи. И, гуляя с Иваном Антоновичем, я думал, что если когда-нибудь я буду, как он, гулять с таким шкетом мимо такого вот красивого заведения, то непременно его туда заведу и покормлю чем-нибудь вкусным. Но Ивану Антоновичу это в голову не пришло. Через много-много лет, идя в палеонтологический музей, я снова увидел это кафе. И я вспомнил свои детские ощущения – взял, дурак, и зашёл туда. Что сказать? Обыкновенное скучное кафе, запах пережаренного масла, какие-то деревянные барельефы. Ну, полная чепуха. Нельзя возвращаться к таким вещам. Но когда я гулял с Ефремовым, мне это кафе действительно казалось другим прекрасным миром. Однако главное заключалось не в этом. Главным было то, что Иван Антонович задавал мне очень интересные и странные вопросы. Идем, молчим, вдруг он спрашивает, читал ли я «Анну Каренину». Конечно, отвечаю я, это же часть школьной программы. «И чем же там кончилось дело?» – вопрошает Иван Антонович. «Как чем? – удивляюсь я. – Всё нормально кончилось – Анна Аркадьевна бросилась под поезд, ну, все разошлись по домам». – «Ты уверен, что именно этим заканчивается роман? – он удивленно смотрел на меня. – Приедешь домой – перечитай и напиши мне, чем всё-таки роман заканчивается». Я страшно дивился: Ефремов, такой крупный писатель, а хочет, чтобы я растолковал ему Толстого. Однако, вернувшись в Тайгу, открыл роман и перечитал. И обнаружил, что в романе есть ещё восьмая часть. Когда уже всё вроде закончилось, писатель Левин гуляет по парку, где чудесно поют птицы, светит солнце. Он обдумывает всю эту ужасную историю. Но он в ссоре с женой. И он думает – зачем мы мучим друг друга? Вот сейчас я возьму и пойду прямо к ней, к своей любимой жене, которая собирает на террасе детей, и скажу: ну хватит нам ссориться, давай начнём новую жизнь. И совершенно счастливый Левин разворачивается и идёт по тропинке к дому. И уже на подходе слышит визгливый голос жены, которая сзывает детей, и в сердце Левина поднимается ужасное раздражение. Он не может подойти к близкому человеку. Вот чем заканчивается роман «Анна Каренина». И у меня есть подозрение, что Лев Николаевич написал свой роман ради этой вот восьмой части. Думаю, Ефремов знал, что делает. Всем этим он вывел меня на совершенно новый уровень мышления. Он дал мне понять, что во всякой хорошей книге должна быть тайна. Если её нет – это плохая книга.
– Расскажите про вторую вашу книгу, которая была уничтожена.
– Это ещё один важный перелом. 1983 год. Ужасная эпоха. Когда говорят, как сладко было жить в эпоху застоя, я считаю это полной чепухой. Именно в 1983 году был уничтожен вышедший в свет сборник фантастики «Великий Краббен». Он был назван так по моей повести. Тираж – 30 000. Военторг, что на Челюскинцев, успел продать какое-то количество экземпляров. Но из Москвы пришла разнарядка: оставшиеся экземпляры собрать и уничтожить. Книгу признали вредной, нарушающей идеологические устои. Потом одна женщина, которая присутствовала при уничтожении книги, рассказала мне, как происходил процесс уничтожения. Представьте себе: 30 000 экземпляров, это занимает не маленькое пространство. Оказывается, есть специальная машина, которая называется «Тайга». Она рубит в лапшу книги, и «лапша» идёт в макулатуру. Но машина не может рубить переплёты. Поэтому перед уничтожением книги завозили в артель слепых, и там вручную сдирали с них обложки. Мистическая картина!
– Вторая Тайга в вашей жизни…
– Да, это была вторая Тайга. Но на этот раз дело обстояло гораздо хуже, чем на Сахалине. Там у меня была работа. Там я был молод. Подумаешь – уничтожили книгу! А тут… Хлебом моим давно стала литература… Перспектив никаких. Я помню – был февраль, шёл снег, я сидел у окна и думал, что мне делать дальше. Литературой я денег зарабатывать уже не могу. Идти куда-то работать, но куда? Рядом сидел чудесный огромный тибетский кот Гомбоджаб Церенджапович, который прожил с нами восемнадцать лет. Он снисходительно смотрел на меня, думал, видимо: не проблема, хозяин, будем мышей ловить – проживём.
И полетел я в Москву. И первый, к кому пришёл, был Аркадий Натанович Стругацкий. Мы были друзьями, так же как сейчас с Борисом Натановичем. Значит, я в десять утра пришёл к нему, вытащил коньяк, он выставил свой коньяк, и где-то часам к двенадцати мы уже смотрели любимый фильм. У Аркадия был «видик» – великая по тем временам роскошь. А любимым фильмом был «Рембо: Первая кровь». Там есть сцена, которая нас всегда восхищала: когда Рембо, уничтожив вокруг всех врагов, приставляет ствол пулемёта к горлу обидчика, появляется папа-полковник и произносит: «Рембо, не делай этого!» На этой фразе мы с Аркадием Натановичем повторяли вслед за полковником: «Рембо, не делай этого!» В тот раз мы, конечно, не могли не говорить о литературе. Я рассказал ему о том, что произошло с моей книгой, и он дал мне совет. «Генка, – сказал он, – возвращайся домой и не вздумай бороться за уничтоженную книгу. Пусть другие борются – есть куча людей, которых обижают, и они потом кладут всю жизнь на поиск справедливости. Возвращайся и пиши новую книгу. Это самое правильное. Потому что пока ты её пишешь – один твой враг сопьётся, другого выгонят за идеологические ошибки, обком поменяет своё бюро, и вообще рухнет вся система». Аркадий Натанович был прав. Через некоторое время началась перестройка, система рухнула, и когда в начале 90-х раздался клич: ну, а у кого есть готовые вещи? – я ответил: у меня есть, у Геннадия Прашкевича!
– Выходит, что Аркадий Натанович оказался провидцем.
– Да, прошло немного времени, и советская система рухнула. К этому времени у меня уже было написано несколько книг. Среди которых «Секретный дьяк» – её я до сих пор считаю лучшей из написанных мною вещей. Много было написано других вещей, позволивших мне остаться среди тех писателей, говоря о творчестве которых мы имеем в виду настоящую литературу, а не беллетристику.
– Сейчас многие писатели вернулись к жанру антиутопий, в которых прогнозируется будущность России. Причём неотдалённая будущность.
– На самом деле эпоха антиутопий пришлась на девяностые годы. Сейчас их пишется гораздо меньше. Тогда кто только не писал. Что происходило в стране? Происходил ужасный слом. А в писательской среде он же происходит не на уровне «сегодня у нас кончились деньги и жрать стало нечего». Хотя это очень много определяет, и восемьдесят процентов писателей во время перестройки просто выпало в осадок – их больше нет. Были имена, но теперь их нет. Они не смогли приспособиться и понять, что кончилась их эпоха и наступила другая, – страшная, но важная тема для творчества. Но для многих других писателей всё было иначе. Писатель, он ведь как? С одной стороны, он как бы пьяница, бабник, не совсем морально устойчивый человек, но с другой стороны, какой бы он ни был, он человек думающий. И когда на его глазах рушится целая система, когда он видит, что деньги, которые он скопил, исчезли, когда он видит (и это самое страшное), когда какой-то никчёмный человек много наворовал и «поднимется», – естественно, у писателя начинают несколько смещаться моральные понятия. Он начинает осознавать: случилось так, что его представления о добре и зле неадекватны наступившей действительности. А написание любого произведения есть в некоторой степени акт очищения для автора. И тут получилась такая вещь. Я как раз в эти года познакомился с томским предпринимателем Сашей Богданом, который был «внутри» самого начала российского бизнеса. И мы с ним решили создать целый цикл бизнес-романов. У нас вышел «Человек Чубайса», «Противогазы для Саддама», «Русская мечта» и «Пятый сон Веры Павловны». Причём вышли не «где-то там», а в издательстве «Вагриус», в Москве, и переиздавались. В этом цикле, кстати, есть пятый роман – «Крушение», но пока мы его не спешим опубликовывать.
– Отчего?
– Потому что мы не можем разобраться, что происходит в сегодняшнем бизнесе. Когда мы это поймёт, то сразу напечатаем этот роман. Но я веду к другому. Что для нас был роман «Пятый сон Веры Павловны»? Мы узнали совершенно поразительные вещи. В Кемеровской области, за Мариинском, очень много лагерей и тюрем. И начальник одной из них в самое гадкое время – году в 93-м – приватизировал своё заведение. У него сидели зеки и шили джинсы, на которые ставились фирменные лейблы. И мы написали роман о некой колонии, в которой… Впрочем, не хочу пересказывать сюжет. Главное – для нас это не было, если мы говорим об антиутопиях, решением будущности России. Будущим я занялся чуть позже. В 1998 году было ощущение, что страна начала подниматься, оживилась литература, культура в целом, но сразу после дефолта это всё рухнуло. Как раз в этот момент я первый раз улетел в США – и вернулся оттуда несколько другим человеком. Там я увидел, что мир не такой, как Россия. Мы привыкли жить в своей среде и видеть вокруг себя определённые вещи. По возвращении из Америки я написал роман «Царь-Ужас» – о будущем, в котором отсутствует искусство. Это будущее в моём романе выглядело очень мрачно. И этот роман был написан потому, что в России в то время искусство начало исчезать. Оно перестало интересовать людей, так как все хотели только одного – найти денег и выбраться из того дерьма, в которое их окунуло государство. Вся страна какое-то время жила в этом состоянии, и это иногда приводило к довольно любопытным вещам.
Я помню, был 1993 год. Мы с Александром Кабаковым сидим в «верхнем» валютном баре «Moscow News» и смотрим в окно. За ним – неприятные серые облака и Белый дом, по которому лупят танки. И я спрашиваю Кабакова: «Ну и что, Саша? Что дальше, какое будущее?» Он посмотрел на меня абсолютным счастливчиком и сказал: «Как какое будущее? На завтра у меня билет в Нью-Йорк, а послезавтра у меня день рождения». И добавил, взглянув на моё вытянувшееся лицо: «Запомни, Прашкевич, это же Россия, а в России нужно жить вахтенным методом». Мне это безумно не понравилось. Я к Саше отношусь очень хорошо – он хороший писатель и человек что надо, но такое отношение к России в те годы, абсолютно точно, в определённой среде было. Артисты, писатели, режиссёры, художники – они старались умчаться из страны.
– А вы как же? Неужели не возникало желания бросить всё и уехать?
– Без проблем. Были такие варианты и у меня. Но я видел, что (может быть, теперь, задним числом это звучит несколько горделиво) моё место именно здесь. Как это объяснить, чтобы это было понятно? Я вдруг стал жадно и много писать. Я снова вернулся к жанру фантастики – написал «Кормчую книгу», роман «Тайный брат», «Царь-Ужас», о котором я уже говорил. В общем, это страна сюжетов.