Геннадий Прашкевич родился 16 мая 1941 года в Красноярском крае. Список его регалий крайне велик, но попробуем перечислить хотя бы их часть: член Союза писателей СССР с 1982 года (Союз писателей России с 1992); Союза журналистов России с 1974 года; Нью-Йоркского клуба русских писателей с 1997 года; Пен-клуба с 2002 года. Лауреат Всесоюзной литературной премии «Аэлита» (1994); премии имени Гарина-Михайловского (1999); читательских симпатий «Сигма-F» (2003); «Бронзовая улитка» (2003; 2004, 2005, 2007); премии АБС (2003), «Странник» (2003; 2004); международной премии Портал-2004 (Киев); «Золотой Роскон» (2005); «Филигрань» (2006, Москва); премии имени Ивана Ефремова (2006, 2008, Москва); «Золотой кадуцей» (2007, Харьков), имени Александра Беляева (2008, Санкт-Петербург).
Что дальше? А дальше – творчество. Как сказал сам Геннадий Мартович, такого творческого подъёма, как сегодня, он не испытывал и в молодости.

– Учась в школе, помню, я зачитывался вашей книгой «Разворованное чудо». Книга вышла в Западно-Сибирском книжном издательстве и не выглядела ярко и броско, но истории о промышленном шпионаже вызывали не меньший интерес, чем какой-нибудь переводной детектив, за коими гонялись в те времена. Сколько вам было лет, когда вы это написали? И откуда вязалась такая странная для того времени тема?
– Я был молод, хотелось необычного. Книга получилась. Она доставила мне много хлопот. И плохих, и хороших. Что я имею в виду? Плохих – потому что тема, выбранная мною, была для того времени действительно, мягко говоря, необычна. Написать в советское время историю о промышленном шпионе, да еще американском! – это был нонсенс. Но, с другой стороны, именно эта книга сделала меня известным.
Что меня к ней подтолкнуло? В некотором роде – отчаяние. Потому что в то время мы с женой как раз вернулись с Сахалина, где работали в научно-исследовательском институте. Здесь, на Сахалине, должна была выйти моя первая книга. Это была книга стихов.
Шел 1968 год. Книга была набрана, я уехал на полевые работы. Я знал, что когда вернусь, у меня выйдет красивая книга стихов, я её буду дарить девушкам, и прекрасная жизнь станет еще прекраснее. Когда осенью я вернулся, то узнал, что половина издательства разогнана, а книга моя, причём уже напечатанная, остановлена. Признана упаднической и так далее. Я пришёл к редактору, который ещё не был уволен и должен был дождаться меня, чтобы объяснить ситуацию. Я спросил: «А в чём, собственно, дело? Что не так с книгой?» Он сказал, что книгу остановила цензура. Я поинтересовался, можно ли что-то сделать в такой ситуации. В конце концов, мы все люди, можно как-то договориться. Я был тогда наивен, думал, что можно как-то разобраться в любом вопросе. И он дал мне совет, который был просто фантастическим. Он сказал: «А ты сходи сам к цензору». Тогда такое было невозможно по многим причинам. Во-первых, в Советском Союзе не было цензуры. Не было даже такого понятия. Во-вторых, не было цензоров. Были литсотрудники, которые сидели в лито. И они имели дело только с редакторами. Выход на авторов был запрещён. Но я был молод, настырен, и я проник в этот кабинет. Там сидела красивая молодая женщина. Она увидела меня, спросила, в чём дело, и я сказал, что перед нею автор остановленной цензурой книги стихов. У неё округлились глаза, потому что она раньше даже не слыхала о таких прецедентах – к цензору явился автор! Но ей нужно было что-то сказать, и она сказала, что у меня чудесные стихи, что она давно не читала таких хороших стихов и ей безумно приятно, что на Сахалине появился настоящий поэт. Но, сказала она, есть в книге одна небольшая загвоздка. Я говорю: раз небольшая, давайте с нею разберёмся! Она сказала, что у меня там есть цикл стихов о князе Святославе. «И что там, в стихах о Святославе?» – удивился я. Она говорит: ну как, по вашим стихам получается, что наш советский князь Святослав приходит в братскую страну Болгарию и насилует местных женщин, всё вокруг предаёт огню – это же невозможно. «Как невозможно? – говорю я ей. – Это было ровно тысячу лет назад. И есть научные труды, освещающие эти факты».

продолжение на 3 стр.