начало на 1 стр.

– Предположу, что и тогда вы уже выделялись по таланту и самобытности.
– Отрицать не буду, хотя конкурсный отбор был очень суровый. И мы состязались за право учиться. При этом тогда не существовало у нас каких-то звонковых или покупных мест в институте, о подобном не могло быть и речи. Отбирались все по номиналу. Единственное преимущество имели фронтовики, у них были льготы. И это тоже для нас было школой жизни, потому что с нами в группе оказывались люди с большим опытом, прошедшие войну. К примеру, в нашей группе были и артиллеристы, и танкисты.
– На стадии становления как профессионала кто был для вас авторитетом, на чьих архитектурных достижениях вы учились?
– Нам посчастливилось пройти академическую школу исторических архитектурных стилей. Единственной неполноценностью этой школы была невозможность побывать в реальных местах архитектурных шедевров. То есть в самих Риме, Пизе, Генуе – этих итальянских и мировых цитаделях архитектуры. В Афинах… Но мы их изучали почти наизусть. Все греческие названия элементов классики, античности, затем готики, романского стиля, барокко, рококо – мы всё это практически с закрытыми глазами могли воспроизвести. Затем опять мощнейшее испытание, из огня в полымя… В период Никиты Сергеевича Хрущёва вышло постановление «Об устранении излишеств». И мы, выходя из института, лишались своего ремесленного преимущества. Нам негде было себя полностью реализовать. Но мне, опять же, крупно повезло: закончив институт, я волевым образом оказался на местах новостроек. Не просто в восстанавливаемых городах, реконструируемых, а именно на строительстве новых. Приехал я в Комсомольск-на-Амуре. И там довелось мне участвовать в проектировании и строительстве, практически с нуля, города Амурска. Действо разворачивалось под Комсомольском, в тайге. Это редкая удача – изучать саму структуру, природу города как системы, как организма…
– И в Амурске наверняка осталась ваша память в виде архитектурных созданий. Как давний и дальний ребёнок.
– Да, причём ребёнок любимый, первый и трепетный во всех смыслах. А осталось там вот что. Я уже отметил, что город этот рождался в тайге. А дальневосточная тайга – она ведь особенная. Расположена она на глинистых грунтах, с очень тонким почвенным слоем, истончённым гумусом. Поэтому деревья там растут скученно, стаями. Стоит только проредить – и всё, одно дерево не выдерживает амурских ветров. В ту пору дома ставились по свободной планировке – лесенками, под углом, как у нас в Зелёной Роще, к примеру… Так вот, я настоял тогда, чтобы у меня в микрорайоне дома были бы выстроены по периметру – и в центре сохранялся бы лес. И это удалось, чем вполне можно гордиться, хотя те мои дома и были типовые. Правда, был потом период, связанный с дефицитом тепла, и деревья многие повырубили, но сам факт создания города в тайге явился, если угодно, и моим личным успехом.
– А как вы оказались «в итоге» в городе на Енисее?
– Судьбоносную роль сыграл здесь один из моих однокашников – красноярец Эдуард Михайлович Панов, ныне заслуженный архитектор России. Я приезжаю к нему в гости и вижу, что здесь, в историческом уже городе, наблюдается строительный бум. И, опять же, посчастливилось с потребностью во мне, с профессиональной востребованностью. 25, максимум 30 лет моим сподвижникам тогда было – и в то время мы являлись главной активной действующей силой. Но поскольку архитектура (я постоянно говорю об этом студентам и друзьям ) – это прежде всего власть, это капитал, – хорошо, когда всё это в одних руках сосредоточено… И если ты востребован – вот что действительно нужно для достижения дальнейших высот. Моя удача была ещё и в том, что главой Красноярского края был тогда человек моего возраста – Павел Стефанович Федирко. И не случайно мне посчастливилось проектировать одни из самых значительных до сего дня градостроительных комплексов – Театральную площадь («350-летия Красноярска») со зданиями гостиницы «Красноярск», мэрии, речного пароходства и комплекса на Стрелке, где Большой концертный зал, филиал Музея Ленина и, к сожалению, недостроенный до сих пор катэковский небоскрёб… Так вот, именно взаимопонимание, которое сложилось у нас с Павлом Стефановичем, позволило всё это воплотить в жизнь. Так же, как и союз со многими талантливыми, в ту пору приехавшими в Красноярск интересными молодыми специалистами – такими, как Виталий Владимирович Орехов – автор стадиона и Дворца спорта на Острове Отдыха.
И вот опять мне повезло: за короткий срок из города, где не было ни оперного театра, ни концертного зала, ни цирка, ни стадиона, ни музеев, – Красноярск превратился в центр, где всё это появилось в лучшем виде.
– Красноярск – город, где воплотился пик вашего таланта…
– Да, по приложению сил это так. Но я благодарен и говорю «спасибо» многим нашим городам. Мне во время моих странствий пришлось побывать и в центральной России – в военном Орле, благо по нашу ещё сторону. В Молдавии. На своей исторической родине – в Тбилиси. У меня ведь отец – тбилисский армянин.
– А за рубежом, после ликвидации железного занавеса, что удалось повидать?
– То, что никогда у нас не считалось заграницей, на самом деле самая-самая заграница и есть, потрясающий совершенно край – Монголия. В связи с проектированием филиала центрального Музея Ленина – опять-таки благодарность Павлу Стефановичу – я сказал, что должен увидеть вообще все филиалы музея Ленина, построенные на планете… Он так строго улыбнулся (Смеётся.) Как раз одним из таких музеев был уланбаторский. И мне удалось побывать в совершенно незабываемой и самобытной стране, в знаменитой пустыне Гоби, где я в первый и, видимо, в последний раз увидел настоящее звёздное небо. Там светила – словно бы в планетарии, не замутнённые никакими промышленными загрязнениями. В Монголии я повстречался и с интереснейшей ламаистской архитектурой.
Сильно запомнилась мне и Финляндия. Вот вы спрашивали о следовании каким-то общепризнанным авторитетам. Конечно же, к ним следует причислить и такого столпа двадцатого столетия, как финский архитектор Алвар Аалто. Тем более что работал он в аналогичном нашему климате. И, конечно же, я изучал его творчество. Особенно когда довелось мне быть в Финляндии в составе архитектурной делегации. А потом ещё дважды побывать там в командировках. Помимо Северной Европы, нравится мне и Германия, где тоже бывал я неоднократно. Но самые интересные, историчнейшие поездки – это Средиземноморье: древняя Финикия, Бейрут, самобытный Ливан. Наш туризм там не очень развит, но мне повезло увидеть и знаменитую долину Бекаа, и храм Юпитера. Мы его знаем под названием «Баальбек». Это первый век нашей эры. Тот храм Юпитера строил ещё язычник Нерон, а разрушал христианин Константин. Но разрушить он его не смог. А сделало это впоследствии одно из мощных землетрясений в семнадцатом столетии. Так вот, для меня это была самая что ни на есть высшая школа.
Назидательная поездка была у меня и в Китай. Так что я сполна компенсировал пробелы из-за невозможности путешествовать по миру в молодости.
– Сейчас едва ли не «архитектором всех времён и народов» признают барселонского гения Антонио Гауди – странноватого человека, который верхом совершенства почитал обыкновенное куриное яйцо, строил неземной красоты дворцы, а умер в нищете, приняв нелепую смерть…
– Да, перед его памятью я снимаю шляпу. Это вообще наиболее органичный зодчий. То есть он замечательно тонко следовал живой природе. В его произведениях практически нет прямых линий. Вся его архитектура – не по линейке. И вообще он создал не просто архитектуру Барселоны, он сотворил звёздные, значимые шедевры высшего мирового класса. Он был не просто рисующий архитектор, но и великий конструктор. То есть он осуществлял то, чему мы поражаемся в природе, где тонюсенький стебель несёт на себе тяжеленный колос. Он изучал всё это и конструировал свои сооружения так, что они приобретали как бы живую выносливость. И ведь до сих пор строится его знаменитая «Саграда Фамилия» – храм весь пластичный, живой, текущий. Так что во всех языках Гауди – совершенно уникальное явление, хотя и существует в архитектуре специальное направление, так называемая «бионика». Мы были лишены этой радости в период так называемого массового панельного строительства, я уже вам жаловался в этом смысле на судьбу. После того как мы изучили ордер и все направления, нам пришлось проектировать строго по линейке. В связи с этим ваш покорный слуга (это не бахвальство и не попытка похвалить себя) всё-таки умудрился отличиться достаточно наглядным примером выбора. Я проектировал общественные здания, где можно было себя выражать и художественно.
– А сталинский ампир – явление, которое останется в веках?
– Безусловно, это по-настоящему самобытная субкультура. И действительно, она прославится в веках. Это очень важный слой архитектуры. Попробуй-ка убрать сейчас высотные здания той поры из Москвы – и её просто не останется. Это знаки, символы эпохи и градостроительные ориентиры.
– Реконструкция Москвы вызывает ожесточённые споры...
– Я не преувеличиваю, когда говорю, что плачу по этому поводу невидимыми мужскими слезами. До сих пор не могу себе представить нашу столицу без гостиницы «Москва», детища Щусева. Мне очень больно это знать и об этом слышать. У меня много счастливых дней проведено было в гостинице «Россия», несмотря на раздававшиеся протесты о том, что она закрывала силуэты кремлёвских башен и дворцов. И у Арэга Саркисовича, который иногда от производственной усталости по ночам пишет некие эссе, есть соответствующие слова и мысли на заданную тему. Вы вот сейчас скажете: «Так ведь ты ж сам виноват в том, что нынче происходит!» Но это было написано мной ещё задолго до прямой перестройки, в самом начале 80-х. Эссе называется «Из окна «России»:
«Снова из окна «России» Кремля загадочный мираж.
Шатры и купола Василия – сквозь чёрный с золотом витраж.
Загородили злые линии, чужие в этой красоте,
И белый храм, и небо синее, и блик от солнца на кресте.
И всё, что рядом с прошлым высится, загромождая благодать,
Такая жуткая бессмыслица, что просто хочется рыдать.
Пройдёт ничтожное безличие, дома-коробки захрустят,
Потомки вспомнят о величии. Но нас с тобою не простят».
Называется это эссе ещё и «Другу-архитектору». Да, можете мне сказать: «Ты ж сам, гадина, виноват…» Но я искренне рыдаю, мне трудно всё это представить без привычных моему взгляду и сердцу символов. Хотя процесс перевоплощений характерен для любых, даже самых замечательных архитектур. Колизей тоже перестраивался, а на руинах очень многих храмов возникали города. И Кремль наш перестраивался. Это всё живой процесс. В период своего движения – очень болезненный. И, согласитесь, каждый наш сосед, пытаясь глянуть из дому на нашу часовенку на горе, с ужасом теперь взирает на то, что её загородило. Но что ж поделать – таков закон жизни.
– Наслышан о том, что вы работаете сейчас над созданием «Дома поэтов». Говорят, что-то очень красивое будет…
– Я не смею говорить оценочно о качестве. Очень надеюсь, что он не будет рядовым. Хотя это всё – жилой дом. Сейчас, кстати, много очень интересных жилых зданий создаётся моими коллегами и земляками-строителями. Но мне хотелось вложить в «Дом поэтов» и качество некой ностальгической мысли, воспоминающей о детали, когда мы жилому дому придавали значение личной выразительности. Его тогда нельзя было перепутать ни с каким соседним, поскольку создавались индивидуальные детали. Здесь это будут маленькие французские балкончики-решётки – такая запоминающаяся деталировка. Сейчас есть разнообразные материалы, из которых можно делать и фасадную деталь, и цвет, и фактуру, и каменный цоколь. Но всё это уже есть в городе, и «Дом поэтов» вряд ли будет так уж прямо на голову выделяться. Но это, тем не менее, индивидуальное решение, со своей личной характеристикой и непохожестью. Я был приглашён к этой работе, несмотря даже на то, что появилась уже масса талантливых и энергичных молодых людей, которые много и успешно трудятся, – и к этому я отношусь с самыми искренними и добрыми чувствами – и отеческими, и уже дедовскими. Многие из них ведь были моими дипломниками и в какой-то степени моими учениками.
– Строительство «Дома поэтов» ведёт компания «Консоль». Рынок действительно выбирает лучших?
– Здесь я спокоен, поскольку полностью доверяю заказчику, который финансирует строительство. Конечно, это закон, пусть и банальный: кто платит деньги, тот и заказывает музыку. Но я всегда пытаюсь активно участвовать в выборе подрядчика, то есть исполнителя того или иного раздела. Обычно ко мне прислушиваются – и проблем, как правило, не возникает.
– Человек, который пишет эссе, наверняка должен иметь и другие незаурядные увлечения, страсти, странности, стрессности…
– Конечно же, у меня это есть. Но все эти разнообразия умещаются в моей профессии. Она настолько многообразна, что вмещает в себя и всевозможные хобби. Начиная с того, что архитектор должен быть широко эрудированным человеком. Ещё древний мыслитель и пишущий архитектор, римский инженер Витрувий, говоря об обязательных качествах архитектора, подчёркивал, что тот должен быть и врачом, и художником, и инженером – с тем, чтобы удовлетворять самым разным вкусам. Хобби в чистом виде – такой роскоши я не имею, но всё вмещается у меня в профессию. Это и литература – начитанность, и кино – насмотренность. Это и обязательное рисование, до последнего часа. Какие-то мои работы – графические, акварельные – положительно оценивают даже профессионалы.
– Из знаменитых художников вам кто особенно интересен?
– Тут я, не задумываясь, отвечаю: многие. Очень многие. Начиная от классики – Египта, Греции, Помпеи, включая и то, что осталось безымянным. Увлекался я и Востоком – так же, как и французские экспрессионисты. И, конечно, нашей классикой, особенно реализмом. По философии, по мировоззрению своему я всё-таки принадлежу к реалистическим школам и живописи, и графики, и так далее.
– А такое чудо, как Андрей Поздеев, действительно ведь отмечено печатью гениальности?
– Безусловно. Конечно же, были у него и идейные предшественники – те же Матисс, Ван Гог, хотя бы по толкованию цвета… Но он бесспорно оригинален, конкретен. А я чувствую до сих пор перед ним вину, потому что познакомились мы с ним в пору моей молодости, когда я был ещё «брунетом». И мы с супругой нравились ему как пара, которую он хотел изобразить. Но я, грешен, не смог найти время попозировать. И до сих пор корю себя за это.
– А как расцениваете то, что памятник ему в центре Красноярска прямо посреди улицы стоит? И каждый может подойти к нему, потрогать, пофотографироваться…
– Это, если угодно, моя смелость и мой грех. Я считаю, что в этом есть великая правда. Парадокс заключается в том, что, не будучи по складу характера публичным человеком, даже не принятый своим цехом, он тем не менее очень народный – в хорошем смысле этого слова. Он по-настоящему свой. Он – изнутри. И дерзость его, и этот его художнический наив на самом деле есть человеческая мудрость. А то, что студенты превратили его в некий молитвенный ритуал, мне кажется, это красиво и хорошо.
– Когда-то, говорят, Леонид Ильич Брежнев, проезжая мимо красноярского оперного театра, поднял в изумлении чёрны брови: «Хорошо смотрится. Но чересчур уж роскошно». И всё-таки новосибирский оперный более роскошен?
– Да они даже несопоставимы! По своей грандиозности замысла и исполнению. У нас он ведь строился просто и первоначально назывался «музыкально-драматический театр». А как оперный его классифицировал только Павел Стефанович, затем соответствующую труппу сформировали – и он свою великолепную роль служит. Кстати, вряд ли это можно посчитать нашим достоинством, что он весь сложен из белого мрамора. В условиях не очень ясной атмосферы это всё представляется не в лучшем виде. А новосибирский театр – это универсальное и величественное сооружение. Там через сцену могли во время демонстраций 1 мая или 7 ноября проходить целые танковые колонны, настолько прочно он был решён по своим конструктивным затеям. В масштабных постановках типа «Мазепы» участвовала чуть ли не настоящая конница. Там совершенно великолепный купол, уникальный даже в мировом плане. 60 метров диаметр, а толщина оболочки всего 8 сантиметров. Можно сказать, тоньше яичной скорлупы! Так что это шедевр конструктивный и архитектурный. Но не шедевр акустический…
– На днях закончилось предварительное голосование за семь чудес России, где среди номинантов представлены озеро Байкал, заповедник «Столбы», новосибирский зоопарк… Вы, смею предположить, за Столбы?
– Да, безусловно. Это не только вопрос чести, это и вопрос справедливости. Старожилы рассказывали – я, к сожалению, не застал это время, хотя столбистская моя биография уже сорокалетняя, – на Столбах ни в коем случае нельзя было нарушать некий кодекс скалолаза. И нарушитель подвергался… калошеванию! Мне это страшно понравилось! То есть ни кед, ни кроссовок тогда ещё не было, но зато были прекрасные калоши, поскольку ведь только в такой резине и можно было карабкаться по скалам. И нарушителя калошевали по попе – за то, что он, не дай бог, водку принёс или нарушил какое другое правило. Замечательно! Обязательно в таёжных домиках, в схронах, оставлялась пища для последующих пришельцев. Красивый морально-этический кодекс! Я – за Столбы ещё и потому, что с природой состязаться невозможно.
– Важен ли для вас стиль собственной одежды? Или есть у вас какие-то персональные отличительные атрибуты: берет, трость, очки…
– Я расскажу об этом с шутливым таким эпиграфом о том, что любим мы покритиковать современную молодёжь за неначитанность и другие просчёты. А я вот вас с удовольствием в другом «убедю, убежду» и опровергну стереотипы. И главный свой отличительный элемент, конечно, обозначу. Но не столько в одежде, сколько в том, что человек должен всё-таки отличаться своим богоданным обликом, естественностью. Я считаю, что последовательно соблюдаю этот принцип. И когда меня спрашивают: зачем тебе борода? – я отвечаю, что ведь это же естественно. Вот, мол, вы всё время себя камуфлируете, а я вот такой натуральный… Так вот, на тему моего главного отличительного признака быль. Поздний, тёмный-претёмный вечер. Арэг Саркисович идёт дворами к себе домой – между Ленина и проспектом Мира. Очень узкий межгаражный коридор – и навстречу плотная группа молодых людей. Убегать некуда. Да и потом, как горный орёл, я ведь просто не имею права кинуться вспять! И вот уже на расстоянии вытянутой руки первый парень громким таким, зычным голосом, взглянув на меня в упор, воскликнул: «Здравствуй, Менделеев!» (Смеётся.) Ничего?
– Да отлично!
– Ну, вот вам и образ…
– Вышеупомянутый Гауди всю свою жизнь тяготел к строительству храмов. У вас ведь тоже свои храмы есть?
– Есть. И я этим горжусь. Считаю исполнением своего сыновнего долга возведение армянской церкви Сурб Саркис, подобных которой очень мало за Уралом. Я благодарен Саркису Александровичу Мурадяну, одному из самых активных строителей Сибири, который взял на себя основную финансовую тяжесть. Ну, конечно, постаралась и вся армянская община…
Я очень благодарен также такому нашему инвестору, как Евгений Тимофеевич Родионов, который на свои средства построил церковь Веры, Надежды, Любови на территории краевой больницы. Церковью этой я очень горжусь.
И ещё мне повезло с приглашением от выдающегося человека, мировой известности, от нашего знаменитого борца-олимпионика Ивана Сергеевича Ярыгина, к сожалению, уже покойного. По его просьбе по моему проекту построен храм на его родине, в деревне Сизая. Это храм Святой Евдокии, в память его матери. Многие, кто видел это сооружение, считают, что оно стало частью органической природы.
– У вас ведь фамилия не армянская…
– Не армянская, действительно. И многие спрашивают: «Уж не мусульманин ли ты?» Нет, я принадлежу к христианской фамилии, как и прадеды мои. И ветви этой фамилии существуют различные: Демирханян и другие. Дело в том, что это почётное прозвище моего прадеда. Причём прозвище, данное ему противником. «Темир-хан»  означает «железный хан». Затем это почётное прозвище превратилось в фамилию. И мы стараемся с честью нести её по жизни.
– А бороду давно носите?
– Давно. И опять же, читающий это интервью может рассердиться: мол, опять он хвастает своим везением. Но это парадокс: мне вновь повезло... Уж и не помню, кому принадлежит выражение о том, что мужчина должен пройти через серьёзное, почти смертельное испытание. И я прошёл через такое испытание, помимо военного детства, уже в зрелые годы. В возрасте 40 лет у меня были тяжелейшие операции, из которых я мог уже и не выкарабкаться. Но Бог дал мне выбраться чуть ли не с того света. И после этого я стал носить бороду.
– После несчастий многие становятся верующими.
– Да, вот и я не боюсь этого слова. Я, может, и не религиозен, несмотря на то, что проектирую храмы. И огорчаю, возможно, кого-то тем, что не хожу на богослужения. По крайней мере, не на все хожу. Но я верующий.
– Чем вас огорчает XXI век?
– Прежде всего, я назвал бы неестественные для наших человеческих параметров скоростные изменения. Человек не успевает психологически привыкнуть к изменениям – и это травмирует его. Человек начинает защищаться. Но, как правило, защищается плохо. Соответствующими сильнодействующими средствами в том числе… Сейчас просто невозможно смотреть на курящих девчонок, которые чуть ли не с пятого класса привыкают к сигаретам и затем не выпускают их изо рта. А там и бутылочка всегда под рукой. Всё это меня неимоверно огорчает как деда и отца.
Я понимаю, что ужасно несовременен, но, в принципе, крайности технической цивилизации – это ошибочный путь для человечества. Придумывание орудия самоуничтожения есть показатель неправильно избранного пути развития. Поэтому хоть вы ещё и не успели спросить, но я поспешу ответить: главными своими объектами я считаю… Впрочем, даже слово «объект» мне не совсем нравится здесь, главными своими…
– …творениями?
– …может, даже и творениями, да. Ими я считаю мемориалы. И даже то, что мы с вами сейчас разговариваем, это результат того, что мои старшие братья и наши отцы полегли на той жуткой войне сорок первого – сорок пятого… Могу я назвать и мемориал красноярский, в Покровке, где были сделаны захоронения умерших в госпиталях. Я очень горжусь этим памятником, сделанным по-особому – с закрытым мемориальным залом, в отличие от того же Новосибирска, где имена павших выбиты на улице. И, конечно, горжусь я мемориалом на Волоколамском шоссе под Москвой. Это вообще наша гордость общегородская, поскольку там одним из важных элементов является трёхфигурная скульптура работы нашего земляка Константина Зинича. Там едва ли не главное действующее лицо – пространство… Обоснованным оно оказалось: когда на 60-летие Победы туда съехались тысячи людей (к чести мэра Москвы Лужкова, он собрал практически всех ветеранов из бывших союзных республик), и когда вся эта площадь заполнилась, стало понятно, что только такой просторной в плане вместительности она и должна была быть.
– Человеку ваших лет вполне логично задать вопрос о смысле жизни. Был ли его поиск важен для вас?
– Судьба моя сложилась так, что главным был не вопрос о смысле жизни, а проблема выживания. Это немножко всё-таки разные вещи, правда? И вряд ли ведь задумывается человек, роющий себе в земле щель, когда его бомбят и свои, и чужие, – стоит ли жить? Просто встаёт вопрос о выживании. То же самое, когда начинался голод или болезни тяжёлые… А уже в зрелом возрасте всё диктовала профессия. Я выбрал такую, которая держит тебя в состоянии рабочего режима беспросветно! Начиная от линии на чертеже и кончая стройкой. И такое у меня звание было гордое, помимо наград почётных, – архитектурный прораб. Это высокий чин, очень! То есть я в основном жил на площадке. Тем более что, несмотря на порой просто жуткий климат, мы строим всесезонно. Так что задумываться о смысле жизни было просто некогда. И в этом тоже заключено счастье!
– Чем больше строит человек, тем меньше остаётся построенного самим Богом...
– Здесь вполне уместно было бы ответить своим страданием, изложенным в словах и мыслях. За это эссе, которое называется «Путь из Красноярска в Овсянку», я, кстати, получил одобрение от самого Виктора Петровича Астафьева – величайшего художника, философа, писателя. Я проектировал для Виктора Петровича по его настоянию библиотеку в Овсянке, тогда и побывал впервые на его родине. Так вот:
«Старик устал. Болит душа, и сердце просит валерьянки.
Но так природа хороша у Красноярска и Овсянки!
Когда от Роева ручья завьётся горная дорога,
И ты поймёшь: земля – ничья и красота её от Бога.
Ты только трепетной рукой, творя подобие природы,
Не повреди её покой, не оскверни леса и воды.
Не укради. Не обмани. Не сократи дорогу к счастью.
Прости. Покайся. Помяни. Трудись с надеждою и страстью.
Смешны повторы старика. Слова пусты. Призывы тщетны.
А Енисей течёт в века – бесчувственный и безответный».