начало на 1 стр.

И у него её украли. Несколько лет её нигде не было. Но потом скрипку просто подкинули в ближайший полицейский участок. Позвонили и сказали: «Посылка для господина Амояла». Похитители ничего не смогли извлечь из своего замысла. Хоть это и очень дорогая вещь, её почти нельзя продать.
– То же примерно и с картинами. Украдут, а потом попортят...
– Вы знаете, от болезни нету приёма. Но всё-таки это бессмысленно и бесперспективно – на мою скрипку с чёрными мыслями поглядывать.
– Ей примерно 250 лет?
– Нет, меньше. В районе двухсот с хвостом. Родом она из золотого периода итальянских музыкантов, скрипичных мастеров. Если быть точным, то это 1783 год. Но понимаете, даже какое-то золотое украшение можно украсть и хотя бы переплавить. Здесь это абсолютно пустая акция.
– А ещё ведь скрипка Паганини какая-то трофейная существует. В сорок пятом году возвращённая в нашу страну. Не поясните ситуацию?
– Это не Паганини. Это Страдивари, которая находится в коллекции и принадлежит России. Действительно называют её «трофейная». После войны, в сорок пятом году Жуков привёз её в Москву. Раньше она принадлежала профессору Хавеману, жившему в Берлине. А потом на ней шестнадцать лет играл Давид Фёдорович Ойстрах – до того, как в 1966-м купил свой знаменитый «Марсик».
Я тоже на ней играл шесть лет в восьмидесятых. Но она к Паганини не имеет никакого отношения. А настоящая скрипка Паганини в России всего одна, сейчас она в Москве находится, инструмент кремонского мастера Карло Бергонци. Её один москвич приобрёл на торгах в Лондоне, на аукционе «Sotheby`s», за 1 100 000 долларов.
Но самая знаменитая скрипка Паганини хранится в Генуе, где похоронен сам маэстро. Перед смертью он завещал её генуэзскому музею. Это инструмент Джузеппе Гварнери – «ДельДжезу», 1740 года. Сам Паганини называл её «Пушка» («Cannone»), так он обозначил своё участие в освободительном движении Италии. Считается, что необычная конструкция грифа позволяла лишь Паганини, у которого были длинные пальцы, исполнять на «Пушке» сложнейшие произведения.
– А вы играли на скрипке Паганини?
– Да. Она приезжала со спецрейсом швейцарской авиакомпании. Пришлось делать специальную машину, чтобы везти ее из аэропорта в Эрмитаж. То есть это была очень серьезная акция – фестиваль, который так и назывался: «Скрипка Паганини в Эрмитаже». И там было два концерта: произведения для скрипки с оркестром и все каприсы.
– И каковы ощущения? Можно ли словами сформулировать прикосновение к такому чуду?
– Это совершенно особенный инструмент, легендарная скрипка. Я думаю, самая знаменитая скрипка в мире, потому что она связана с владельцем. Ощущение? Дело в том, что инструменты живут своей жизнью. Это знают все, кто общается со скрипками, с виолончелями. Они помнят владельцев, которых они любили. И она помнит и любит только его. Потому что Паганини сам принес её в мэрию Генуи, завещал своему родному городу. Она была запаяна в колбу, и в течение ста лет к ней никто не прикасался.
– И при этом она действующая?
– Да, потому что очень мало изменилась. Технический прогресс не повлиял на неё. Конечно, очень интересно было на ней играть. Она звучит совершенно по-особенному. Я никакого аналога среди других скрипок не могу привести. У неё абсолютно свой звук, отличный от всех других инструментов.
– Благодаря той ауре, которая сохранилась?
– И тому, что Гварнери был гениальный мастер. И ещё потому, что она была достаточно молодая для Паганини. Она была старше него всего на 40 лет. Может быть, всё вместе это и сказалось. Конечно, она звучит совершенно уникально.
– С трудом, но можно понять истину о вине – чем оно старее, тем лучше. Но в чём феномен древних скрипок, если, конечно, мастерство мастеров не сравнивать? Может, тогда качества дерева были более благородными?
– Нет, вы знаете, не только. Причём золотой век скрипок – именно восемнадцатый. Уже в девятнадцатом это как будто исчезает. Скрипки делаются и сейчас, причём неплохие. То есть их всё время делали. Есть мастера, которые исполняют свою работу просто превосходно. Но почему-то их изделия по сравнению со скрипками восемнадцатого века даже близко нельзя ставить. Честно сказать, даже не знаю – почему. Не могу объяснить эту загадку.
– То есть не только в пресловутой ауре дело, восемнадцатый век реально звучит по-другому?
– Да. С этим золотым периодом ничего не может сравниться. И поэтому сейчас это стало предметом вложения денег. Секрет как бы ушёл навсегда. Хотя само искусство изготовления продолжается. И многие делают хорошие скрипки. Но не золотые…
– Видимо, экологически больной мир по-настоящему звучать не может. Разве что поскрипывать…
– Не знаю, но что-то важное действительно изменилось. В том числе и какое-то отношение художника. Был период, когда искусство в мире просто бурлило. И музыка была искусством. И композитор был художником. Это безвозвратно ушло, вот ушли и инструменты.
– Вы полагаете, что гении из искусства катастрофически выветриваются?
– Выветриваются они или остаются – тут можно по-разному оценивать, но мне кажется, что мы сейчас присутствуем при закате искусства.
– Классического?
– Вообще такого, что можно называть искусством. Ведь то, что сейчас именуют искусством, это какой-то дизайн, это компиляция, это соединение чего-то с чем-то, иногда удачное, иногда нет. Но к творчеству это не имеет никакого отношения. Сравните картину Репина или Веласкеса с тем, что пытаются иногда выдать за шедевр. Не побоюсь сказать – с каким-нибудь Пикассо по-настоящему великих художников сравните. Всё, что сделал Пикассо, я отдал бы за один портрет старого Тициана. Поэтому закат классического искусства – это такой объективный процесс, не зависящий от людей, я думаю. Если взять тех же композиторов, они ведь пишут. Пишут много, искренне. Но есть какой-то барьер между тем, что они пишут, и тем, что люди хотят слушать. То есть с настоящим творчеством это не имеет ничего общего.
– Большинство композиторов пытается заигрывать с толпой. Идёт погоня за рейтингами.
– Всё от этого, да. Получается выбор между массовостью и качеством. Или – или…
– Допустим, та же Ванесса Мэй – это ведь явное ублажение аудитории. Там и электроника, и «навороты»…
– Это эстрадная артистка. Она вообще не имеет отношения к скрипичному искусству. Её ни с одним скрипачом сравнивать нельзя. Она в подмётки не годится любому оркестранту на последнем пульте. Она в музыкальную школу не смогла бы поступить, в училище у нас её бы не приняли. Она человек непрофессиональный.
– Но ведь хитрый ход сделала.
– Это шоу, да. Она прыгает, скачет, поёт, ещё и играет на скрипке. Это фантастика! Как в анекдоте… (Смеётся.)
– А Владимир Спиваков, например. Как бы вы его охарактеризовали?
– Нет, ну это совсем другое явление. Спиваков – большой музыкант. Он занят серьёзной, классической музыкой. Он и его коллектив – это мои коллеги. А эстрада, эти все… Там ещё тот, который на льду играет, тоже пытается что-то изображать из себя.
– Который для фигуриста Плющенко подыгрывает?
– Да, да, да! Это тоже очень смешно. Для профессионала это чрезвычайно уморительно. Это так же смешно, как Басков, поющий в опере.
– То есть соприкосновение с попсой как бы «осмешлявливает» серьёзного человека?
– Это всё невозможно подружить! Либо ты там, либо ты здесь. Настоящего соединения не бывает.
– Я слышал о том, что вы не прощаете подобного даже Пласидо Доминго – его выход на стадионы, в огромную аудиторию.
– Нет, я считаю, что Доминго это как раз очень осторожно делал. Мне кажется, напрасно так поступал Паваротти, потому что он был не просто великим певцом. Он был и совершенно уникальный артист. Он умел что-то такое, чего никогда никто другой не смог бы повторить. Даже Доминго как-то не так разносторонне потрясал. А Паваротти – это такая неповторимая легенда оперы. И то, что он выходил с едва поющими попсарями, – мне было жалко. Хотя я не могу ни прощать, ни осуждать – ничего подобного, это не моё дело. Это была его жизнь и его решения.
– С другой стороны, эти великие теноры, когда собирали стадионы, всё равно ведь какую-то частичку доброты сеяли. Люди с улицы приходили и слушали классику.
– Хорошо, пусть «сеяли», но надо знать, что это уже не является искусством. Это не искусство оперы, поскольку последнее требует зала, закрытого помещения, определённых условий, при которых это работает. Поэтому когда они в чашу стадиона выходили, это было совсем другое. В принципе, я к этому как раз отношусь спокойно, потому что Доминго до сих пор поёт в опере, прекрасно это делает. И вообще он великий певец. Очень мало таких исполнителей, кто так много сделал. Столько записал он самых разных прекрасных вещей, поскольку является редким универсалом. И он, например, прекрасно поёт Вагнера, что очень неожиданно для такого достаточно мягкого и романского плана тенора. Он очень разносторонний и глубокий певец. Поэтому я его очень люблю.
– Вполне уместной мне представляется параллель между великими музыкантами и великими шахматистами. В моём представлении те и те – люди с другой планеты. Не случайно в шахматах, как и в музыке, мэтров называют «маэстро». Тот же Каспаров – это и суперпамять, и гениальная интуиция. Так вот, если коротко: а в чём ваша сила?
– Вы знаете, я сам себя не оцениваю. Я делаю то, что могу. И то, что должен.
– А велика ли разница между вами – таким всё-таки штучным и уникальным музыкантом – и крепкими профессионалами из оркестра, которым вы сегодня дирижировали? Смотрят ли они на вас снизу вверх, потому что им такой уровень недоступен?
– Они мои коллеги, почему же «снизу вверх»! Это, кстати, очень неправильная черта именно советского воспитания. Мне кажется, что из-за этого много бывало личных трагедий. Мамы всегда полагали: если есть молодой талант, одарённый юноша, то он обязательно должен быть Венявский. (Польский скрипач и композитор Генрик Венявский был блестящим виртуозом, которого по яркости таланта сравнивали с великим Паганини. – Прим. И.Р.) И если он им не стал, значит – вся жизнь у него поломана, он вынужден садиться в оркестр и влачить жалкое существование. Хотя на самом деле жизнь солистов – тех, кто действительно сильно отличается по уровню, весьма тяжёлая. Это очень своеобразная жизнь, совсем не такая завидная, как кому-то кажется. Этих людей всегда очень мало. И сразу видно тех, кто не сможет ими быть.
Из тех, кто подаёт надежды, очень многие отпадают, потому что это и разные комплексы, и особенности характера. И вообще много чего требуется. Например, в Европе мечта любого скрипача – сесть в Берлинскую или в Венскую филармонию. То есть они не готовят себя к таким вот индивидуальным эксцессам. И если люди нормальные, в том смысле, что они сидят в хорошем оркестре, любят музыку, любят свою профессию, – тогда и получается необходимое наличие коллективизма для совместного музицирования.
– В любом случае память у вас блестящая должна быть – дирижёрская…
– На память я действительно не жалуюсь.
– В оперном театре, где мы сейчас находимся, начинал свою карьеру Дмитрий Хворостовский. Он достаточно долго здесь выступал, но поначалу никто и не предполагал, что он станет мировой величиной. А у вас как было: вы однажды раз – и проснулись знаменитым? Или тоже постепенно шли к своей звезде?
– Постепенно. Я считаю, что это очень опасно – проснуться знаменитым. Данный способ не подходит для той профессии, которой я занимаюсь.
– Среди людей вашего круга и уровня сейчас популярно ощущать себя гражданином мира. Вы тоже «мировой парень»?
– Я считаю, что это ерунда полная. (Смеётся.) Любой человек где-то родился и любой человек где-то живёт. То есть он что-то одно любит, конкретное и определённое. И как бы много я ни путешествовал, я всё равно где-то живу и что-то люблю. И я именно российский скрипач. Я – русский музыкант, потому что родился и вырос в России. И это не от моего выбора шло и не от меня зависело. Поэтому мне всегда очень забавно слышать, когда люди говорят: «Я – гражданин мира». Так не бывает. Человек обязательно принадлежит по рождению к какой-то культуре, к какому-то общему потоку людей, к религии и всему прочему.
– Насчёт религии попробую угадать: вы фаталист?
– Я? Нет.
– Но хотя бы вы верите, что существует Нечто?
– Так или иначе, я не фаталист, совершенно. И вообще эти вопросы противопоказано публично обсуждать. Они на то и тайна…
– Но вы же не можете назвать себя православным?
– Почему? Может быть, и могу. Но я говорю, что это такое внутреннее дело… Мне нравится цитата, характеризующая все эти так называемые личные вопросы. Это из Бомарше, где доктор Бартоло спрашивает у Фигаро: «Что это такое вы прячете в карман?» – «Я для того и прячу это в карман, чтоб вы не знали, что это такое». (Смачно смеётся.) Но я ни в коем случае не фаталист! Вы знаете, очень опасно читать интернет. Это же большая помойка. Человек, видимо, подошёл ко мне, что-то спросил, я отшутился – и потом это где-то выезжает. Или ещё пример, как пресса очень смешно работает. Я – член Английского клуба, и вот ко мне подходит репортёр и говорит: «Мы делаем поздравления. Скажите одну фразу». Я её сказал. После этого в журнале читаю совершенно другую фразу. Она, может быть, очень хорошая, но я говорил не то…
– А вы не помните – что?
– Повторять не хочу. Я просто рассказываю, как бывает. Поэтому здесь доверия нет и быть не должно.
– Тогда наивный, но совершенно не «личный» вопрос: что вам больше нравится – музицировать или дирижировать?
– Это две совершенно разные профессии. Мне нравится и то, и другое дело. И мне очень приятно, что я не должен выбирать, что у меня нет этой необходимости.
– По уровню ответственности примерно одно и то же получается?
– Да, потому что это ответственность за качество продукции. Но эти дела совершенно разные. Их невозможно сравнивать. Там другой подход. Всё совсем другое.
– Есть ли у вас какие-то действительно хорошие знакомства? Дружите ли с кем-то из известных людей?
– У меня очень большой круг общения. И я это очень ценю, мне это чрезвычайно интересно. Я общаюсь с огромным количеством музыкантов в разных оркестрах, в разных театрах, в разных странах. И потом, у нас в России очень интересный круг актёров.
Из тех, с кем я работал, я уже называл ныне покойного Кирилла Лаврова. Мне очень приятно было общаться и с безвременно ушедшим Сашей Абдуловым. Очень нравится мне как личность Сергей Юрский. С Олегом Табаковым мы вместе делали «Петя и волк». Это всё я называю действительно великих артистов. Мне было приятно с ними ещё и потому, что это другой немножко мир.
– А политики? Никогда и ни с кем?
– Нет. Ну почему… Впрочем, мало ли с кем я пью водку!
– Водочку, значит, уважаете?
– Опять же это о том, что я прячу в карман. (Смеётся.)
– А как гражданин России вы «сознательный»? Ходите на выборы?
– Ворона на суку сидит, а лиса её и спрашивает: «Ты за «Единую Россию» будешь голосовать?» Простодушная ворона искренне отвечает: «Да!» И сыр выпадает. А она остаётся на суку и думает: «Интересно, а что бы было, если б я сказала: «Нет!» Так вот, я и сам себя чувствую в данном вопросе такой вот вороной. Наверное, как и любой другой российский гражданин. Самая большая проблема наших выборов – заставить людей поверить в эти выборы. И на самом деле сейчас повсеместно такая клюква развешивается – вот эти все передачи, по сути своей почти идиотские, которые есть так называемая агитация. Любой нормальный российский гражданин давно уже чувствует, что от его голоса абсолютно ничего не зависит. И я, как человек уже опытный, поскольку подкреплён некоторыми знаниями, могу заверить, что люди правильно чувствуют: пойду я на выборы или не пойду – от этого, к сожалению, ничего не изменится.
Но, с другой стороны, это вопрос по-настоящему сложный, потому что если все так станут думать, то так оно всегда и будет происходить. Если же множество людей решат, что они действительно смогут повлиять на ход государственной машины, то тогда у нас появится совсем другое государство. И тогда у нас не будет таких политиков, которые похожи на участников театральных шоу. Большинство ведь сейчас даже не производят впечатления серьёзных политиков. Поэтому я считаю, что один из главных успехов Путина – в том, что он очень хорошо себя позиционирует внешне. И он всегда по делу выступает. И люди его любят. В нём нет этой всеобщей глупости. Он вообще никогда не выглядит глупо.
– Кроме канала «Культура» и новостей что-то ещё по телевизору смотрите?
– Почему же нет? Но я как раз «Культуру» люблю меньше. Мне кажется, это скучноватый канал. Он даже профессионалу скучноватый. То есть посмотреть его, конечно, можно. Но мне кажется, что не мешало бы поработать над его популяризацией, сделать его более интересным. Всё-таки он должен жить по законам телевидения. Я, между прочим, телевидение не просто смотрю, а ещё и веду передачу на петербургском канале «Сто». Он такой весьма модернистский. Передача называется «Территория музыки». И я там – про классическую музыку распространяюсь.
– И однажды в эфире вы сказали: «Люди делают всё, чтобы угробить этот мир»…
– Это правда. И они с наслаждением пилят сук, на котором сидят. Ещё древние говорили, что самый большой урок истории заключается в том, что люди не делают никаких выводов из уроков истории. И весь этот многообразный беспредел всё расширяется. И на всё это мы безропотно смотрим. И, видимо, так до скончания веков и останется. Но как бы ни было лихо раньше, никогда не жило разом столько людей на земле. И никогда у них не было таких мощных возможностей всю эту планету в один момент разнести вдребезги, чтобы это всё, наконец, прекратилось! (Смеётся.) Судя по тому, что можно наблюдать вокруг, всё к этому и идёт.
– В одиночку спасаться скучно. Может, вы какую-то тварь божию в этом мире уберегли-пригрели, собачку какую-нибудь?
– Нет, пока я к подобному не готов, поскольку очень много езжу. А они ведь очень тяжело переживают разлуку. Когда один мой знакомый уезжает в командировку, у него пёс за день до этого забивается под диван. И там сидит. Переживает страшно. Поэтому у меня подобная страничка в жизни пока невозможна.
– А взаимоотношения с колёсным другом?
– На машине ездить я очень люблю. Думаю, что весьма неплохо умею водить, езжу уже давно. У меня в Европе есть машина. А вот в Москве и Петербурге не получается автомобиль держать.
– В Европе свой дом, значит, есть?
– Нет, своего дома там у меня нет. Я живу в России – в Москве, в Петербурге.
– А как же машина в Европе? Стоит в свободной стране фарами к забору?
– Пока, так скажем, я её покататься взял. Надо решать, что делать с ней дальше.
– А из других своих увлечений что можете отметить?
– Я гуманитарий всё-таки, люблю литературу. Очень ценю и театр, но я им занят профессионально, поэтому здесь несколько иные у меня взаимоотношения.
– А читаете в основном старые добрые книги?
– Да, да, книги. Конечно, книги. Всё остальное в этом плане значительно менее существенно для меня. В принципе, я не представляю себе нормальных людей, которые не читают. Мне кажется, что это очень опасно. У нас принято сильно молодёжь ругать. Я не считаю, что это правильно: просто всё идёт по кругу, и всегда старичкам кажется, что раньше было лучше, а сейчас, мол, всё обмельчало. Мне, наоборот, молодёжь наша нравится. И единственное, что меня в них пугает, – то, что это люди, практически ничего не читающие.
– Не читающие книги. Они в электронке всё пробегают краем глаза, им хватает. А своих любимых авторов назовёте?
– Я люблю русскую классическую литературу. Ничего оригинального здесь я из себя не представляю.
– Даже Тургенев вам интересен?
– Да! И как раз не «даже», а именно его я очень люблю. Толстого люблю, Чехова.
– А песни вам нравятся – пусть не современные, но вообще какие-нибудь?
– Нет, этого у меня нет. Знаете, я к музыке отношусь исключительно как профессионал.
– Не греет даже русская народная, типа «Рябина кудрявая»?
– Я просто понимаю, что эта песня замечательная. И, конечно, могу сказать, что есть какие-то определённые песни очень хорошие. Есть французский шансон, который у них очень колоритный бывает, итальянские песни по-своему превосходны. В России есть очень хорошие военные песни. Например, «Тёмная ночь» – вообще шедевр. Но я не живу так, как вы. То есть не балдею, когда звучит песня. Я под неё не оттягиваюсь. Я работаю с музыкой именно как профессионал.
– А если бы вдруг захотелось сыграть «Тёмную ночь» на скрипке?
– Нет, а зачем?
– Чтобы она прозвучала в вашем исполнении.
– Она сама по себе хороша, незачем вмешиваться.
– Вы ведь по сути своей весёлый человек?
– Весёлый, да.
– Отчего и от чего вам может сделаться смешно? К примеру, телевидение наше вас может рассмешить? Все злобно ругают экранный юмор…
– Нет, почему, фрагментами очень смешно у них там выходит. Иногда смешно даже над ситуацией делается, что люди вообще такие идиоты, просто с ума сойти! На пустяки жизнь свою тратят! (Смеётся.)
– Это относится исключительно к россиянам?
– Нет, конечно. У нас очень своеобразная страна. Опять-таки повторяюсь, что не бывает «гражданина мира». Всё равно кто-то где-то родился – и это обязательно частью судьбы становится. Я родился и живу в России – этим многое сказано.
– Но любимые города – не обязательно ведь российские? Куда как круче тот же Лондон…
– Нет, Лондон не так. Я люблю Париж, я люблю очень Италию – Венецию, Рим. В Лондоне я бываю, но люблю его меньше. Ещё мне очень нравится Вена.
– А чем Лондон не устраивает? Климат подкачал? Но в Питере ничем не солнечнее.
– Сам по себе Лондон – город, конечно, прекрасный. Однако мне кажется, очень сильно его сейчас затягивает это его специфическое состояние финансовой столицы. И исчезает самобытность, своеобразная красота старой Англии. Поглощается всё макропроцессами.
– Это же, вероятно, и к Москве относится, которая давно уже не город, а государство.
– Да, но в Москве я уже тридцать лет живу и ко всему привык. Это, в общем, в некоторой степени родной для меня город. Хотя я всё-таки, конечно, петербуржец. Но сейчас быть петербуржцем и работать в Москве – это вполне нормально.
– А где и как вы можете расслабиться в российской столице? Пойти погулять в парке?
– Вы знаете, если мне хочется расслабиться в России, то для этого есть Петербург. А Москва – как раз то, чего мне не хватает в Петербурге, то есть именно деловых вещей. Москва – город для работы.
– В мавзолее Ленина вы были?
– Никогда. И не хочу туда идти. Спросите ещё – пошёл ли бы я на экскурсию в морг?
– Ваша точка зрения – пора похоронить великомученика?
– Мне кажется, это вообще возмутительно. Сейчас очень неполиткорректно прозвучит, но была такая у Чехова оценка… Сошлёмся на цитату из «Вишнёвого сада», где подобный фокус чётко обозначен как «азиатчина». Конечно, это же чудовищно, когда у нас на центральной площади столицы лежит непохороненный труп.
– Ну, там, на этой же площади, сейчас чего только нет – и концерты, и фигурное катание, и парады ядерной техники устраиваются…
– Я против этого ничего не говорю, потому что устроили, провели и уехали. А здесь это возмутительно со всех точек зрения. С точки зрения человеческой, с точки зрения религии, с точки зрения имиджа нашей страны. Нарушаются постулаты религий всех народов.
Конечно, традиционно для Руси православие, но все мы знаем, что очень большая и важная часть России – это и мусульмане. Как раз в России традиционно бок о бок живут эти религии. И с позиции ислама это тоже совершенно что-то немыслимое, дичь полная! А ещё всё это очень обидно и оттого, что просто не доходят руки. Все как-то привыкли, что там лежит эта кукла. И вроде как не обращают на это внимания. Российская такая черта...
– О киноактёрах наших вы говорили как о друзьях. А что скажете о самом кинематографе?
– Вы знаете, я и к кинематографу отношусь достаточно хорошо, но как-то не очень сильно он меня захватывает.
– Перехвалили этот вид искусства?
– Я себя ловлю на том, что для меня это всё-таки развлекательная часть жизни. Мне там не хватает настоящей глубины. В кино чересчур много промышленности. И я слишком зависим от тех людей, которые кино делают и его продвигают. Чувствуете его разницу с театром? В театре я сам смотрю. А кино мне показывают. И можно, предположим, прий-ти раз-другой в театр на очень средний спектакль. И в одном из них будет играть по-настоящему замечательный актёр. Так можно на него одного весь вечер смотреть. Или если прекрасный певец выступает. А в кинематографе я вынужден смотреть то, что мне преподносится целиком. И мне кажется, что из кино тоже уходит истинное искусство, то есть творчество. И это всё заменяется техникой, эффектами, которые порой действительно поразительные. Они очень интересны, но это просто что-то совсем другое, самодостаточное, хладнокровное. При всём при этом я кино люблю. Я ведь не говорю, что не смотрю его. Смотрю с удовольствием. Но для меня это всё более и более становится лишь развлекательной частью жизни.
– Вы такой добряк, весельчак. Наверное, и кулинар хороший?
– Нет, я сам не готовлю.
– Но мясо-то любите – хорошее и разное?
– Ну, ещё бы, конечно! Потрясающее мясо в Аргентине. Это что-то совершенно совершенное!
– Там барашки?
– Нет, там говядина, там не барашки. Там именно коровы. И фантастика – так вкусно!
– Скоро туда опять поедете?
– Хотелось бы, но точно пока не знаю. В списках не значится...
– Зато у нас в Сибири вы не в первый раз.
– Да, Сибирь – мощный край, с прямо-таки монументальной природой. Всегда жалею, что времени не хватает поездить здесь самому, побродить среди этой красоты, ощутить её величие и гармонию.