начало на 1 стр.

Дело в том, что фильтр подбирается и вставляется в самокрутку! Такой вот круговорот бычка в природе тюрьмы.
– Говорят, на одной из радиостанций, куда вас пригласили на интервью, вы на входе при виде огромной урны в шутку заметили: «Нам бы эту урну на Мадагаскар! Я бы с ней озолотился».
– Да, там это целое состояние, без преувеличения.
– Не сильно пожалели, что съездили на Мадагаскар? Не слишком ли много впечатлений?
– Да, экстремально получилось. Мне очень стыдно сейчас, на самом деле, что я попал в такую ситуацию, поскольку я не должен был попадать. Мне стыдно перед людьми, которые за нас волновались. Мне ведь звонили с Филиппин друзья, звонили вчера из Коста-Рики. Все переживали. И я кучу нервов, наверное, у всех извёл. Но, конечно же, самую большую вину испытываю перед своей женой Кристиной, потому что она совсем этого не заслужила.
– А между тем ВВП Мадагаскара заметно вырос за счёт ваших капиталовложений...
– Там действительно обогатились все вокруг. И прежде всего – наш адвокат. Не случайно он нам на прощание сказал: «Пусть приезжает целая куча русских, я всех буду защищать. Пускай они воруют, всё что угодно делают. Я всех вытащу!» На нас он заработал три тысячи долларов.
– Половина бюджета острова!
– Да, там ведь министр получает всего двести баксов. Министр! А если вы работаете на государственной службе и получаете где-то тридцать-сорок долларов – это, как считается, очень серьёзные деньги. Мы же, когда уходили из тюрьмы, только-только «откинулись», решили сделать такой нашенский «откат». Мы, естественно, споили там ползоны, привезли им туда виски, привезли еду, привезли всякие тряпки. Жена накупила всевозможных футболок, парео. Мы отблагодарили тех людей, которые действительно переживали за нас. Когда мы вышли, нам кричали: «Либерти!» Это такое приятное слово – «свобода»…
– А вообще как к белому населению относятся на Мадагаскаре?
– Конечно, чувствуешь себя настоящей обезьяной, поскольку все триста человек – чёрные. А ты ходишь один белый. Все талдычат: «Гуд морнинг!» И я: «Морнинг, морнинг! Но не гуд!» Пытаются тебя задеть, пальцем потрогать, у тебя ведь кожи нет! Мы ассоциируемся у них с людьми без кожи. Один крендель был там с расходящимся косоглазием, который всё время пел: «К нам попал на зону белый человек, он хотел украсть у всех у нас хамелеонов» – всякую такую байду нёс…
– Всё-таки лучше у них сидеть, чем у нас? Хотя, возможно, лучше вообще не сидеть…
– Дело в том, что это был мой дебют. Я не знаю, как у нас сидеть в тюрьме. А там – представьте такое отношение: я лежу на поролонке, надо мной стоит мальчик и отгоняет от меня мух.
– Пахан, что скажешь...
– Просто тем самым он зарабатывает себе бычок и две ложки риса.
– Это вы попросили его отгонять от вас мух?
– Ни в коем случае! Он сам всё знает – нужно сделать мне массаж, нужно отгонять мух, нужно сходить за моей корзинкой, если мне принесли что-то из вещей, вымыть посуду. Дело в том, что там север Мадагаскара, там культура отличается. Центральный Мадагаскар, южный и северный – совсем разные народы. И если бы я не принял эти условия содержания, сам мыл бы посуду, подметал, крошки с простыни смахивал, все решили бы: «Не наш парень, его нужно куда-то подальше». А туда неохота!
– Тем более под нары не спрячешься, их ведь нет.
– И если вы хотите себя поставить, то вы должны себя поставить.
– А кто рассказал про ваши права, мол, если вы откажетесь от услуг массажиста и всё такое, то вас примут «не за того парня» и так далее? Надо ведь французский язык знать…
– Дело в том, что я знаю английский. А один человек, который был самый крутой на зоне, спал рядом со мной. Он неплохо говорил по-английски. К тому же я за полтора месяца выучил французский. Как вы понимаете, мне приходилось общаться не только с этим человеком, а со многими людьми – и с охраной, и с кем угодно. Поэтому я сейчас достаточно неплохо говорю «на языке Вольтера и Гюго».
– Вам именно «пахан» подсказал, в чём смысл жизни?
– Нет, это ж чувствуется. Я отсидел двое суток и уже понял, как себя вести. То есть это конкретное общество, где есть свои законы, свои порядки, своя иерархия. И если я не приму эти вещи, то просто меня опустят и всё. Себя надо было там ставить, именно ставить.
– А другие примерно за что сидели?
– Грабежи, убийства, воровство, политзаключённые.
– И все в одной куче?
– У нас, помимо меня, сидели два вора, которые были там старшей прислугой, двое уже упомянутых политзаключённых, один пахан и человек, который имел свободный выход с зоны и закупал еду для всех. Кличку мне сразу навесили – «Колонеле». «Колонист», то есть. Белый человек – значит, колонист. Хотя у меня отношение к своим сокамерникам было самое хорошее. Если мне приносили еду, а мне приносили её два раза в день, естественно, я делился со всеми.
– А как переносила все эти тяготы ваша жена?
– Кристина держалась молодцом, не падала духом. Там было две зоны: мужская и женская. И я не заметил, чтобы мадагаскарские жёны сидели вместе с мужьями. На нашей, мужской зоне было примерно триста человек, на женской зоне – десять. Причём это были не жёны, а незамужние женщины.
У Кристины были похожие условия, но у неё сидело в камере пять человек. Её сразу тоже положили на поролонку, под антимоскитку. У нас антимоскиток вообще не было. У неё, получается, более цивильно. И её сразу начала опекать дамочка, с первого дня она ей помогала, поддерживала. Вообще все нам сочувствовали, начиная от охранников, кроме одного ублюдка, и заканчивая заключёнными. Когда я уходил, все кричали: «Либерти!», «Белый рус!», «Ура!»
– Они, наверно, о России тоже что-то знают?
– Вообще, основное население северного Мадагаскара подозревает, что кроме Мадагаскара есть ещё и Африка. Но только подозревает! Ни понятия о карте мира, ни о чём-то ещё более «заумном» там и в помине нет.
– Настал момент, от которого не уйти: так за что же вас всё-таки упекли? И как происходил арест?
– С тринадцатого на четырнадцатое января мы отмечали наш российский старый Новый год. Я решил сделать небольшой сюрприз, наловил всяких животинок – хамелеончиков, геккончика одного, крабиков... Увы, в итоге всё это привело к желанию «блюстителей порядка» на нас заработать…
– Так не из-за бабочек сыр-бор разгорелся?
– Нет, нет. Бабочек и жуков мы к тому времени уже наловили. Всё, что интересного можно было поймать в этот сезон, мы уже поймали, разложили на матрасах, высушили, подготовили и отправили домой. И ракушки, и челюсть акулы, и даже яйцо такой реликтовой птахи, как эпиорнис, достали. Три с половиной метра высотой эта доисторическая птица достигала, а яйцо у неё примерно с крупную человечью голову. Яичница вышла бы человек на сто! (Смеётся.)
– И где вы добыли это яйцо?
– Представьте себе, его нам продали барыги на базаре! По спекулятивной цене, конечно.
– То есть как всегда – всё хорошее и всё плохое можно найти на базаре. Но суть ареста в чём состояла?
– В том, что зверушки категорически отказывались сидеть у меня на плече. Две змеи-полоза и хамелеоны норовили всё время удрать, и поэтому я запустил их в коробку из-под печенья. Дожидался жену. И в это время как раз и нагрянули «товарищи». Мы же ни от кого не прятались. А люди, которые со мной были, даже не подозревали, какой им готовится «сюрприз».
– Так вы действительно собирались там только пофотать экзотику? Или всё-таки и прихватить кое-кого?
– Если бы мне кто-то был нужен, зачем было так сложно всё закручивать. Допустим, замыслил бы я нечто подобное, так не на островке в заповеднике, а ещё там, где мы жили, в Маруацетре, подошёл бы хоть к ребёнку тамошнему, хоть к старику: «Знаешь, мне надо хамелеонов поймать, два десятка таких, два десятка таких. И за каждого хамелеона я по доллару заплачу». Мне бы принесли десять мешков! Для них это был бы королевский заработок. А мне не надо было бы платить шестьсот долларов за тур в этот уединённый уголок.
До этого мы жили в самом шикарном отеле в Маруацетре, назывался он «Масуала резорт». Но в море там была грязная вода. Сезон дождей: ни понырять, ни покупаться, ни кораллов, вообще ничего нет. Скучно. И людей много. Вы приходите на пляж, вас со всех сторон обступают чёрные. Противно, когда в тебя тычут пальцами. Или хотя бы просто стоят и смотрят. Чужое присутствие всегда напрягает. Вот мы и заплатили шестьсот долларов и уехали на этот островок, где никого не было абсолютно, ласковое море и чистый песочек. Мы жили в палатках. Я сам готовил еду. Эту еду мы с собой привезли, закупали всё заранее. И единственное обвинение, которое нам оставили, – то, что мы питались на острове, и то, что мы фотографировали, чем якобы пугали животных. Бред полный! Как же мы могли не питаться десять дней? И ведь мы официально купили тур в туристической фирме.
– В итоге вы всё взяли на себя?
– Взял, но не всё. Мою участь разделила жена. И когда она спросила у прокурора: «А за что вы меня-то садите?», он ей мудро ответил: «За то, что вы жена Владимира». Такие вот «на нашей мадагаскарщине» нравы…
– Многие могут возразить: если бы повадились у меня на участке ловить птичек и всякую живность, я бы тоже отнёсся к «гостям» негативно и счёл это за воровство.
– Никто ничего там не ловил. Никто ничего не собирался вывозить. Официально ведь нас полностью оправдали. Нам лишь самую мелочь из обвинений оставили. Поскольку мы просидели уже полтора месяца, они не могли полностью нас оправдать. Был бы немалый скандал из-за того, что вообще ни за что посадили людей, поэтому нам оставили в качестве обвинения то, что мы кушали на этом острове, и то, что мы фотографировали животных. Две проблемы, которые нашему адвокату не удалось отбить.
– А вообще-то в «контрабанде» опыт у вас солидный…
– Восемнадцатилетний. (Смеётся.)
– Да вы матёрый зооконтрабандист! За восемнадцать-то лет наверняка набежало приключений. А бывает, к примеру, что документы на вывоз у вас на все виды, но тут встречается ещё какой-то редкий экземпляр фауны, которого нет в коллекции и который так хочется взять. Можно ли как-то его заныкать, спрятать?
– Я бы хотел посмотреть в глаза тому таможеннику, который отличит один вид бабочки от другого вида бабочки. Вы, в принципе, можете провернуть всё что угодно. Никто никогда в жизни ничего толком не поймёт. Энтомология – штука очень сложная. Даже специалисты иногда ошибаются. Разобрать на глазок виды жуков и бабочек – это в принципе невозможно. Их сотни тысяч – как?
– Контрабанда в теории получается очень простая. Берёте официальное разрешение на трёх букашек, а этих букашек заменяете на супербукашек… А помните свои первые экземпляры?
– Это были очень хорошие бабочки. Я полетел тогда в тропики. Я, кстати, ловил бабочек во дворце царя Фаруха, это Египет. У меня там есть друг, его зовут Насер абд эль Халим Толба, он куратор каирского зоопарка. И я говорю: «Хочу половить бабочек». – «Нет проблем. К царю Фаруху!» И мы, значит, сели на его джипяру и погнали ко дворцу царя Фаруха, и я там ловил данаид. Это были первые тропические бабочки, которых я поймал. А так, собственно говоря, я ловлю и здесь, в Сибири, и на Камчатке, и в Европе.
– Коллекция большая уже?
– На булавке стоит около пятнадцати тысяч. И без булавок множество. Я привёз сейчас и вскоре расправлю их – и только в коллекцию пойдёт около двух тысяч насекомых. В течение месяца это всё расправлю. Это каторжный труд. Козявку, которая полсантиметра длиной…
– Её же аккуратненько надо, все лапки сберечь…
– Да, и если хоть одна лапочка обломалась, её надо подклеить. Если даже членик от лапки отломался, это уже не коллекция. Даже членик от лапки всё равно подклеивается. Без ноги это уже бред, а не коллекция.
– Когда вас задержали, по телевидению сообщения были, что ваши животные, бабочки и все-все-все могут умереть с голоду. Мол, кормить их нечем в связи с тем, что вас задержали вместе с супругой. Тогда объясните такую ситуацию: как вы умудряетесь постоянно летать за границу, кто вас спонсирует?
– Меня – абсолютно никто. Деньги я беру в тумбочке. У меня есть тумбочка, в которую я кладу деньги. Сам. Для этого специально их зарабатываю. Я устраиваю выставки. В прошлом году я провёл большую серию выставок. Месяц выставлялся в Томске, месяц в Омске, Барнауле, Новокузнецке. Естественно, люди приходят на эти выставки и платят деньги. На эти деньги я покупаю пищу животным, плачу зарплату людям.
– Что представляет из себя ваша коллекция?
– Там есть и рептилии, и амфибии, и млекопитающие. Есть броненосцы, птицы всевозможные. Около двухсот голов животных. И лемуры есть мадагаскарские, безусловно, два вида, и обезьян четыре вида южноамериканских. Они у меня неплохо размножаются. Как раз сейчас подошёл сезон размножения, намечается пополнение. Как вы понимаете, обезьяна – не очень дешёвое удовольствие. Она, конечно же, со временем не подарится, а именно продастся либо поменяется. Последний раз завозил я живность официально из Индонезии, привёз я тогда, наверно, килограмм триста животных. И поэтому сейчас коллекция уже устаканившаяся такая, основательная.
– А животные вас признают как хозяина?
– Вы знаете, Григорий Владимирович меня узнаёт по шагам.
– Это кто?
– Да мой внебрачный сын, крокодил! Ему восемьдесят лет, между прочим.
– Вы посетили множество государств и территорий. Более нищую страну, чем Мадагаскар, доводилось видеть?
– Конечно. Это Куба.
– Куба ещё «нищее»?
– Дело в том, что на Мадагаскаре хоть что-то продаётся. В принципе, на базарах там есть практически всё. А на Кубе ничего не продаётся. Даже имея деньги, вы не имеете возможности что-то купить. На Кубе я был года четыре назад, там ничего не изменилось. Так же воруют, та же самая нищета.
– По сравнению с ними Россия – цвет цивилизации…
– Извините, вот вы ходите в кроссовках. А население Мадагаскара надевает кроссовки только на Новый год. Один раз в году! В основном они ходят босиком. И там, если у вас истлели шорты, вы берёте майку, переворачиваете, где рукава – просовываете туда ноги, а здесь вот подвязываете какой-нибудь дерюжкой. Все ходят рваные, драные и привыкшие к подачкам. Французы поношенные вещи собирают, старые, бабушкины, какие угодно – и отправляют на Мадагаскар тоннами. То, что выбрасывается, грубо говоря, – всё это с удовольствием там разбирается. К подобной халяве привыкли все. Даже наш переводчик, который прожил в России шестнадцать лет, сын посла, говорил: «Если вы хотите что-то выкинуть, отдайте мне». Комментарии, по-моему, излишни.
– Но резюме-то возможно?
– Не ходите, дети, в Африку гулять!
– Но ведь экзотики не вам одному хочется…
– Вы знаете, я могу вам сказать одно: не надо всё-таки ездить в такие нищие страны. Во-первых, будет ноль сервиса, будут огромные цены, поскольку вы единственный, кто может неплохо их всех там прокормить. С вас будут вытягивать все и всё. И только потому, что вы отличаетесь цветом кожи. Если вы белый, значит, вы жутко богатый человек. То есть у вас несметные сокровища, и вы не знаете, куда их деть. И вам будут стараться нравиться. И с вас будут вытягивать деньги бесконечно. Вас будут цеплять, буквально пальцами трогать, они там все очень-очень прилипчивые…
– Всё-таки, наверно, не они такие идиоты, раз настолько нищие. Просто мир так несправедливо устроен. И жирные буржуйские соединённые штаты могли бы навести хотя бы элементарный порядок на выжженной ими же Земле. Или хотя бы поделиться частью своего неправедного сверхбогатства.
– Нет, нельзя! Я считаю, что делиться с ними нельзя. Суть заключается в том, что они всю жизнь готовы принимать подачки. Но сами они не будут работать никогда, потому что они вообще не хотят работать.
– Но они же там ковыряются на плантациях…
– Они не хотят работать! Они готовы посадить рис, потому что знают, что если они рис не посадят, то околеют с голоду. У них ведь замечательная земля, там можно выращивать ананасы, бананы, всё что угодно. Никто ничего не делает! Не хотят и не делают. Они не хотят зарабатывать деньги. Вот типичный случай: захожу в кафе с женой и говорю: «Там у вас написано «креветки». Я хочу большие тигровые креветки». Они говорят: «У нас нет креветок». А базар располагается ровно один квартал от этого кафе. Я говорю: «Сходите на базар, принесите, мы подождём». – «Мы не хотим». Вот и всё!
– Прямо-таки социализм.
– Называйте, как хотите. Но они не хотят заработать себе на жизнь. Второй момент: я захожу с пивом в мусульманское кафе. Мне говорят: «С пивом сюда нельзя». – «Хорошо». Я отпил, поставил: «Не буду. Но я хочу две курочки, картошку фри и два сока». Она говорит: «Хорошо». Через час появляется. Я спрашиваю: «А где наша еда?» Она: «Ой, а я забыла».
– Ну, всё ясно с ними.
– Всё! Поэтому кормить их не надо. Помогать им не надо. Пусть они досдыхают к хренам собачьим!
– Африка в целом почти вся нищая. Едва ли не последние экономические козыри – это их леса и животный мир. И пока люди живут не богаче обезьян, впроголодь, у самих обезьян шансов на выживание практически нет. В Африке ведь человекообразных тоже едят, включая шимпанзе.
– Увы, это так. Безусловно, едят всех, и обезьян едят. На Мадагаскаре запрещено религией есть лемуров. Но если отрубить им руки, которые очень напоминают человеческие, то тогда есть якобы можно. Лихо!
– Их доминирующая религия – христианство?
– Да, сейчас у них католицизм. А вообще приходили к нам кучи миссионеров всяких вероисповеданий: адвентисты седьмого дня, католики, мусульмане, кого там только не было. Основная религия, которая была когда-то на Мадагаскаре, – это культ мертвеца. Они каждый год перезахоранивали этого мертвеца в определённое время.
– Это называется Вуду.
– Да, да. Переодевают его, таскают, поют песни, приговаривают: «Ой, как хорошо, посмотрите, у нас внук родился, у нас корова отелилась и зебу». А сейчас там в основном католики. И очень много свидетелей Иеговы. Нам они приносили распечатки брошюр на русском языке, на болгарском и даже на молдавском. И это на Мадагаскаре!
– Так или иначе, с Богом или культом мертвеца, но там власти хоть вид делают, что «борются» с браконьерством. Даже за фотографии в неположенном месте спокойно могут посадить, вам ли не знать. А у нас? Если браконьера ловят за отстрел животного, то выписывают смехотворный штраф – и гуляй, Вася! Китайцы на Дальнем Востоке отрубают лапы нашим медведям и тиграм, туши оставляют гнить…
– Пока не прекратятся взятки – будут уничтожаться звери. И главная проблема даже не в том, что убивают животных, хотя и это, конечно, очень трагично и важно. Но главное – уничтожаются биотопы. То есть нет леса, нет пищи, животным негде жить.
Если будут поддерживаться биотопы, то никогда всех не выловишь ни бабочек, ни жуков. Они будут развиваться, размножаться и останутся на века. Но если мы будем и дальше всё вырубать, безжалостно грабить природу, гнать тысячами тонн в Китай круглый лес… Я, например, вообще не понимаю, как можно вывозить каждый день эшелонами лес – в прямом смысле контрабандный? Вот это у меня в голове не укладывается! Я понимаю, что можно бабочку протащить… Но эшелоны леса – пардон, ведь это наша тайга, это наше богатство – наши орехи, наши животные, наш климат, в конце концов. Остановитесь, люди! Одумайтесь, ведь вы уже почти погубили планету!
– Вы крупный коллекционер морских раковин. Их запас в морях-океанах ещё существует?
– Я скажу так: выловить раковины нереально. Вот вы были на море и, наверное, представляете, что людей, которые ныряют на глубину, очень мало. И не забывайте, что есть моллюски, например конусы, которые смертельно ядовиты. То есть они запросто могут вас убить. И они на самом деле убивают сотни людей в год. Так что это, во-первых, риск. Во-вторых, в море не всегда можно нырять: бывают шторма, бывает сезон дождей, когда видимость нулевая, как сейчас было на Мадагаскаре. И поэтому поймать много ракушек просто нереально. В море проплыть и пронырять все участки в принципе невозможно. Единственное, чем можно уничтожить все ракушки, до единой – танкер взорвался – и пожалуйста: биотоп исчез.
– Что в основном и происходит.
– Безусловно. Экология – проблема проблем. Химкомбинат в Коста-Рике сливает воду прямо в океан, так там нет ни одного коралла, ни одной ракушки, ни единого моллюска. Пустое дно!
– А «Гринпис» почему «мышей не ловит»?
– Когда идёт речь об огромных деньгах…
– Они не суются?
– Вы знаете, никто не суётся.
– Всё куплено?
– Безусловно. К примеру, можно официально купить тысячу слонов. А что такое «официально», как вы думаете?
– Когда большие деньги поступают большим и толстокожим, как слоны, людям.
– То есть вы заплатили деньги, грубо говоря, и купили. Вам дали бумагу. Это и называется «официально». И плевать глубоко – сколько чего на земле осталось, есть ли специалисты в этой области. Никто никогда в жизни вам ничего не запретит, если у вас есть деньги. Если же у вас этого нет – значит, вы становитесь «мистер нон-грата».
– К сожалению, так повсеместно: что у нас лес, что у них ракушки и слоны.
– Могу сказать больше. Я там лежал в больнице с дизентерией. В двухместной палате, где ещё охранник спал на полу, там был мальчик, который вырубал палисандр в заповеднике. Сто долларов – и его отпустили. Вот и всё. Палисандр (!) уничтожал в заповеднике. Извините, но ведь это дерево, которое растёт сотни лет. И хоть бы хрен. То есть всё покупается, всё продаётся. Ни милосердия, ни совести.
– Всё катится к тому, что на планете между вонючими городами на месте лесов и озёр возникнут огромные свалки. «Где так вольно дышит человек».
– Я знаю, что каждый день с лица Земли исчезает два вида живых существ. Каждый день! Просто мы живём в городе, заняты своими делами. И по большому счёту никто об этом даже не думает. Извините, но всего шестнадцать дальневосточных леопардов осталось в уссурийской тайге. А в зоопарках на сегодня живут сотни леопардов. То есть придёт время, когда животные зоопарков будут репродуцировать природу. И только в зоопарках это всё можно будет посмотреть. Но опять-таки, леопарды – вид экспозиционный. А есть масса неэкспозиционных животных, неинтересных публике. Они просто исчезнут – и всё. Ими никто не занимается, никто глобально о них не тревожится: «Ну, не будет какого-то вида бабочек – и что я, Его Величество Человек, от этого потеряю? Да ни фига!»
– Есть опасения, что в Антарктике из-за смены температуры океана начнёт гибнуть криль. И разрушится вся экологическая цепь. Исчезнут киты – мало не покажется и акулам бизнеса.
– А пока что мониторинги и всяческие исследования – всё это бумажная писанина. На бумаге всё и остаётся. Я на Мадагаскаре сейчас сделал фотографии вырубки лесов. Потрясает, просто потрясает картинка: горы лысые стоят! Причём свежие пеньки, дымятся ещё. Всё пережигается на уголь. И глубоко плевать на завтрашний день: чтобы кормить детей, им надо продавать этот уголь древесный. Каменного угля у них нет, электричество очень дорогое. Поэтому они все готовят на древесном угле. И выжигается он миллионами тонн. Любое дерево, даже самое реликтовое – глубоко по барабану. Им абсолютно не важно, что это убийство биотопа – системы многообразной жизни.
– В принципе, когда пройдёт у вас этот мадагаскарский шок, намечаете какие-то очередные поездки?
– Сейчас я уезжаю в один из городов Сибири, где буду проводить выставку жуков-бабочек. А ещё через месяц улечу в Конго. Начало сезона дождей – летят бабочки, летят жуки. Извините, у меня работа.
– Вы ведь, насколько мне известно, объехали уже полмира.
– Без поездок мне нельзя. Да, я был в Бразилии, в Парагвае, в Аргентине, в Коста-Рике, на Кубе, в Монголии, на Филиппинах, на севере Папуа-Новой Гвинеи, на севере Австралии, на Суматре, на Аравийском и Синайском полуострове. Шестнадцать раз был в Африке...
– Это с целью пополнять свою знаменитую коллекцию?
– Собирательство – основа моего дела. Я рекламирую свою коллекцию. У меня превосходная коллекция раковин. Это единственный в СНГ подобный музей. У меня хорошая коллекция жуков и бабочек, весьма солидная.
– Есть такое слово – «конкуренция».
– У меня нет конкурентов.
– Вы точно это знаете?
– На сто процентов. Конкурентов на сегодня у меня и близко нет.
– В СНГ?
– По раковинам – да, безусловно, вне всякого сомнения. Каждый конхиолог занимается определённой группой раковин. Либо он занимается ципреями, либо конусами, либо мурексами, либо волютами. У меня – полная коллекция. В основном, конечно, упор идёт на конусы и ципреи. Но у меня представлены видовые семейства, которые по-настоящему смотрибельные.  То же самое могу сказать о жуках-бабочках. У меня присутствуют практически все самые крупные жуки и самые крупные бабочки мира. Их так много, что я могу поделить свою коллекцию на три выставки. Материала вполне хватит.
– Мне всё же более интересна живая природа. Вот вы были вчера в Законодательном Собрании, встречались с депутатами, с тем же Юрием Швыткиным. Отчего не спросили: «Что ж вы, родные, не можете добиться запрета на преступный вывоз леса?»
– Думаю, что это не в их компетенции. Я уверен, что мои земляки, сибиряки, очень любят природу. Я знаю, что у многих депутатов тоже душа болит при виде того, как уничтожается наша природа. С тем же самым Швыткиным я разговаривал – он действительно заботится о людях. И я уверен, что он любит русскую природу, сибирскую природу. Но, понимаете, если бы один человек мог решить всё, он бы это решил. Я не верю, что все алчные, все жадные и все думают только о деньгах. Вы знаете, у меня нет даже квартиры. Я снимаю жильё, я снимаю и это помещение, где мы с вами сейчас разговариваем. Я потратил на эту свою мадагаскарскую поездку одиннадцать тысяч долларов, которые зарабатывал год. Целый год я напрягал свой горб, чтобы пополнить свою коллекцию. Мне не нужны деньги от спонсоров, от учредителей, ни от кого. Я ни от кого не завишу, абсолютно. Я сам формирую свою коллекцию. И я знаю, что меня когда-то всё равно не будет, но эти коллекции останутся. И ими сможет гордиться Красноярск. Чем ещё здесь гордиться? Фонтанами? Фонтаны разрушатся, дороги разбиваются. А это останется. То есть это действительно хорошая, классная, солидная коллекция. Вот есть Мартьяновский музей в Минусинске. Там маленько что-то действительно интересное имеется, но ведь это огромный музей. А у меня превосходного материала на сегодня в миллион раз больше, чем там.
– Не гибнет живность-то, воспроизводится?
– Безусловно, вот обезьянки совсем недавно родились.
– Надо и преемника тогда готовить.
– У меня дочь растёт.
– Ради хохмы, а может, и всерьёз подытожу: вот пришёл Медведев, человек с экологической фамилией. Может, с этого и начнётся спасение и восстановление российской природы?
– Хотелось бы верить, что он о наших братьях меньших подумает побольше...