Николай Петров в особых представлениях не нуждается. Это один из лучших отечественных пианистов, народный артист СССР, президент Академии российского искусства. Его дед – знаменитый бас – пел в Большом театре, да и остальные члены семьи весьма известны в музыкальных кругах. Его собственная музыкальная карьера, судя по бабушкиным дневникам, началась ещё года в два. Во всяком случае, рассказывают такую байку: сидя, как полагается для этого возраста, на горшке, он чем-то ударил по нему и сказал «ля». Родители подошли к роялю, взяли соответствующую ноту – и оказалась, что это действительно «ля»! Это и определило его судьбу. Впервые пианист заявил о себе в 1962 году, завоевав серебряную медаль на международном конкурсе имени Ван Клиберна в США, а в 1964 году – серебряную медаль на Международном конкурсе имени Королевы Елизаветы в Брюсселе. Русскому пианисту аплодировала публика Карнеги-холла, Линкольн-центра, Кеннеди-центра, зала «Плейль», Концертебау, Барбикан-центра, Королевского фестиваль-холла, театра «Клон» и многих других престижных концертных площадок по всему миру. Николай Петров увлекается джазовой музыкой, свободно владеет английским, французским, немецким, итальянским и польским языками. А ещё о нём говорят, что он гедонист, любитель дорогих автомобилей и собиратель гжели.

– Николай Арнольдович, вы редко, но бываете в Сибири с гастролями. Как вам сибирские города, изменились ли они за последние десятилетия?
– Сибирские города сейчас активно строятся – это заметно любому приезжему. Жаль, конечно, что этот строительный задор обошёл стороной, например, концертный зал в Новосибирске, который городу необходим буквально как воздух! Я думаю, местным уважаемым властным господам стоило бы об этом задуматься ещё вчера.
– Вы требовательны к сервису? Вам сложно угодить прокатчикам?
– Да ну что вы! Я нашёл все условия для удовлетворения своих потребностей и амбиций. Или я очень неприхотливый клиент. Исполнители классической музыки – вообще доступные люди. (Смеётся. – А. В.) Это у поп-звёзд в райдере прописано, чтоб в номере им ставили обязательно чёрные розы, чтобы на завтрак подавали свежих омаров… По мне, если в номере есть бутылка воды и сок – спасибо, больше и не надо! Потребности у российских «классиков» не слишком отличаются от пожеланий обывателей. Конечно, нужно, чтобы встретили, проводили. Ну, к старости я стал требовать в поезде целое купе – просто не хочу нюхать чужие портянки. Вот и всё. Я сам сплю беспокойно и не хочу других тревожить. Когда мы выступаем дуэтом, едем с Александром Гиндиным в одном купе и прекрасно уживаемся! Но он уже свой человек. А в самолете заказываю, естественно, бизнес-класс.
– Расскажите в двух словах о той программе, которую вы приготовили к Рождественскому фестивалю. Вам есть из чего выбирать – вы ведь исполнили уже все концерты Баха, Рахманинова…
– Действительно, я много исполняю и Баха, и Рахманинова, и Бетховена. В моём репертуаре 93 концерта с оркестром! Но на Рождественском фестивале  мы с моим коллегой Александром Гиндиным исполняем произведения для двух роялей – как в «сухом» дуэте, так и в симфонической программе. С Александром мы сотрудничаем уже десять лет… За эти годы мы много музыки вместе выучили. У нас «на руках» восемь сольных программ! Мне кажется, мы исполняем все известные концерты для двух роялей с оркестром. В Новосибирске мы играли произведения из наших разных программ. Эти же вещи мы совсем недавно исполняли на фестивале в Париже: Бетховен, Рахманинов, замечательное произведение «Золушка» по балету Прокофьева, которое несколько лет назад написал Михаил Васильевич Плетнёв и этим необыкновенно обогатил двухрояльный репертуар.
– Можно личное наблюдение? Мне кажется, стереотипный образ пианиста – нервный худой гражданин с очень длинными тонкими пальцами, закопавшийся в ноты. Вы этому образу внешне не соответствуете. Да и играете наверняка без нот, по памяти?
– Мы играем по нотам – по той причине, что камерную музыку принято играть по нотам, и это правильно. Поскольку исполнителей двое, нужна какая-то «сетка». Кроме того, играть по нотам – священное право любого исполнителя. (Смеётся – А. В.) Печально, конечно, если ноты являются спасательным кругом и связано это с провалами в памяти. Ведь память человеческая – не самая безотказная вещь. Был такой Гленн Гульд. Вот ему память не отказывала никогда, даже вопроса не возникало о том, что он в состоянии что-то забыть. А у другого великого музыканта, Святослава Теофиловича Рихтера, были другие данные в смысле памяти. И он, чтобы не устраивать себе страшную жизнь и не волновать понапрасну публику, всегда играл по нотам.
– А бывало такое, что вы как зритель сидите в зале и слышите, что пианист на сцене занимается отсебятиной…
– Бывает. Это страшное ощущение – даже если публика ничего не заметила. Понимаете, если исполнитель тебе дорог, ты ощущаешь его ошибку как свою. Только тебе ещё страшнее – ведь ты помочь не можешь! Я дважды был свидетелем, как на сцене забыл свою партию Святослав Теофилович. Причём оба этих раза случились в труднейших прелюдиях Шостаковича. Но Рихтер блестяще вышел из положения. Кто не знал текста, ничего не заметил. Может, это и явилось причиной того, что я всегда играю по нотам! Для меня это естественная вещь.
– Но бывает, что публика ловит такие промашки?
– Профессиональная публика, конечно, ловит! Но не это главное. Ясность музыкального прочтения является всё же главной. Если есть что сказать, если сам не мандражируешь – не трясутся и другие. Жили в позапрошлом веке такие пианисты – Лев Пабст и Николай Рубинштейн. Пабст вечно сетовал на то, что Рубинштейн пригоршнями сыплет фальшивые ноты и никто этого не замечает. Особенно его обижало, что если он сам допускал хотя бы одну ошибку, критики потом только об этом и говорили. Есть исполнители, которым многое прощается. А кто выбирает? Наверное, только Господь Бог.
– Магия больших имён ведь существует. Вот приезжает великий пианист, и публика знает, что он всё сделает образцово, – нужно прийти на концерт и молиться на этого пианиста…
– Ну что вы, молиться точно не нужно! Достаточно просто внимательно слушать.

продолжение на 3 стр.